Счастье - Роман Анатольевич Канушкин

и убогие радости, заменители счастья, которые мне пришлось выбрать вроде как по собственной воле; за всех тех, кому они сломали и испортили жизни за прошедшую треть века, и тех, кому еще собирались испортить; и за стены, которые, усыпив нашу бдительность, они вновь воздвигли из обломков прежних, и за ту единственную, разделяющую меня с моим домом стену, которую мне уже не суждено преодолеть.

На мгновение тоска по дому сделалась непереносимой, но я не дал ей разрушить начатое. Лишь прошептал что-то, не совсем отдавая себе в этом отчет, – что-то детское, яростное и праведное.

– За Люду! – Дернул щекой, глядя на короля-призрака с гибельной смесью ужаса и благоговейного восторга. – За ее доблесть и отвагу!

И добавил почему-то про себя: «И за ее огромное сердце».

Кошмарик, бог насекомых, двинулся вперед. К единственной оставшейся двери, за которой был мой дом и за которой так нуждались в помощи.

– Не смотри! – бросил он по дороге и расхохотался. – Хотя теперь – дело твое.

И прошел прямо сквозь меня, не причинив ни малейшего вреда. Только этот темный холодок мелькнул занозой напоследок в сердце, вызвав ощущение чего-то странного, почти интимного, и все прошло.

– Не рассказывай никому, как они выглядят на самом деле, – предупредил он уже перед самой дверью чуланчика с так манящей меня замочной скважиной и снова расхохотался.

Я еще слышал его смех, когда он непонятно для чего чуть пригнул голову и просто прошел сквозь дверь. Я помедлил не дольше секунды и машинально последовал за ним. Туда же, куда сейчас струился ветер, где осталось все, что я так любил. И сразу наткнулся на непреодолимую твердую преграду – этот путь мне не предназначался. Конечно, конечно… Но я ухватился за дверную ручку, подергал ее, не в силах удержать себя, выполнить его требование «не смотреть», склонился к замочной скважине и жадно припал к глазку.

И увидел. Пятно на стене у лестницы. Клубящееся облачко тени. Сейчас оно не просто сгустилось до черноты. И по нему, как по спокойной прежде воде, не просто прошла рябь. Все повторилось сильнее. Тень колыхнулась волной, как будто стена сделалась эластичной, как будто она действительно была поверхностью воды, а потом у себя в груди, там, где только что сидела заноза, я почувствовал резкий укол, и еще один, словно что-то распирало в области сердца, пыталось вырваться оттуда.

Стон сорвался с моих губ, я крепче ухватился за дверную ручку. В это же мгновение что-то надавило с силой на стену изнутри, весь овал дымчатого пятна вдавился в комнату и обвис, будто занавеска полоскалась на легком ветерке. Ненадолго все стихло, и вдруг пятно начало надуваться подобно резиновому пузырю. Я, замерев, глядел в замочную скважину. Вот что на самом деле набухало нарывом, которому пришла пора прорваться.

Григоровы всё еще стояли в центре гостиной. Леопольд настороженно прислушивался, повел головой и как-то болезненно оскалился. Кожа на его высоких скулах сделалась еще более дряблой. Он поднял руку, нацеливая указательный палец прямо на дымное пятно у лестницы. Возможно, он его наконец увидел, возможно, что-то чувствовал, но хищный коготь, острый как бритва, мгновенно вырос.

– Бегите, пока не поздно, – прошептал я, на миг вспомнив слова из Людиного письма про то, что она и «мухи-то не обидит». – Бегите и никогда не возвращайтесь. Тогда будете спасены.

Птиц на пороге моего дома стало зримо больше. Стена обвисла еще раз, легко заколыхалась, действительно как занавеска на нежном ветерке. Ненадолго. Изнутри снова вдавилось в стену, растягивая почти до прозрачности твердую и непроницаемую прежде материю.

Наверное, я опять застонал, и мне показалось, что в гостиной сделалось значительно светлее.

– Ах, милый Леопольд, что-то не так. Солнце… Оно обжигает. Мне больно! Я не могу заставить солнце почернеть.

Григоров резко обернулся и посмотрел на меня. Это темное безумие плеснуло из глаз еще сильнее, а губы застыли в капризно-болезненном росчерке.

– Что ты делаешь, а? – вкрадчиво обратился он ко мне, к телу, лежащему в углу.

Хищный взгляд больше не был задумчивым, ассоциация с пораженным бешенством зверем стала настойчивей. Кожа на щеках Григорова начала обваливаться струпьями. Я не ошибся: в гостиной становилось светлее, но свет словно прибывал оттуда – из пятна на стене.

На миг я отстранился от замочной скважины и оглянулся. И не сразу понял, что увидел. Даже не глаза улыбающейся Вороны. Стражи, бесчисленные бесконечные стаи птиц летели сейчас прямо в Источник. Искрящийся столб воды вбирал их, пропуская внутрь себя. Но взлетели они оттуда, из гудящего облака, которое я полагал сном Совершенных.

«Вы свободны… Свободны».

– Свободны, – изумленно прошептал я и не смог сдержать счастливой улыбки.

В этом месте всё заканчивалось. Здесь были не только ночные кошмары и неумолимость беспощадного времени. Здесь, внутри Источника, я сумел различить то, чего никогда не забыть. Лучшие моменты своей жизни; их оказалось не так много, но достаточно, чтобы моя улыбка стала тверже. Я увидел рождение Лизы, и нежность чуть не затопила меня. На миг увидел Риту Старостину и понял, сколько в ней было потрясающей отваги. Даже для высоченной сваи Люды в залитом солнцем порту здесь нашлось место. А еще я увидел двух влюбленных подростков. Я мог стать ими, я мог выбирать все что угодно, любой счастливый момент, который мог стать бесконечностью. Шагнуть в Источник. Но мой путь, пока все не закончилось, лежал туда, куда сейчас струился ветер. Я снова припал к глазку. Там миновало всего лишь мгновение. Лицо Григорова перекосило от гнева.

– Что ты делаешь?! – заорал он на меня. Крик на излете сменился визгом, а потом он зашипел. И направился ко мне.

– Ах, мой милый, – позвала Мириам, и пугающая догадка в ее голосе уступила место горечи. – Он читает слова Мужской книги.

На мгновение в прекрасном лице Григорова, сводившего с ума столько неокрепших сердец, мелькнуло что-то невообразимое – неведомая жуткая хищная жизнь; жаркая смоль волос сразу осыпалась, обнажая высохший череп, прорезанный глубокими морщинами, но то, что проступило взамен, было словно сплавом лица древнего старика и подслеповатой морды хищной твари, стерегущей на границе ночи больного зверя, столь же непостижимо древнего и дряхлого.

Григоров взмахнул рукой, и я смог прочитать его намерение. Моя кровь была отравой, ядом для Григорова, но у него оставался способ избежать моей крови – почерневший искривленный коготь, острый как бритва, достаточно было одного мгновенного касания.

– Наш мальчик… – прошептала Мириам. Почти театрально схватилась за сердце.

Я зажмурился. Но ничего не случилось. Когда я открыл глаза и вновь посмотрел в замочную