Счастье - Роман Анатольевич Канушкин

– Ах, милый Леопольд, – снова где-то за глухой стеной начала Мириам.

Я моргнул, пристально разглядывая дверь. Выпрямился. Голос Мириам зазвучал еще глуше и затих вдали. «Ты заперт глубоко внутри собственного сознания, – сказал я сам себе. – Так при чем тут эта дверь? Перестань уже ее дергать».

Нас с Григоровым разделяла вовсе не тоненькая дверца, расстояние было побольше, миллион световых лет, хотя мой дом и находился в пределах протянутой руки. Всё, как говорила Люда. Я осторожно отпустил дверную ручку, продолжая глазеть на нее, наверное, с какой-то темной алчностью. Но заставил себя отпустить, с этим справился. Только когда попытался отойти от двери, ноги словно налились свинцом. С огромным усилием я оторвал их от пола, но смог сделать всего лишь шаг. Остановился, тяжело дыша.

– Но нет, так не пойдет, не пойдет так, – монотонно, ворчливо пробубнил я. – Так – нет! Ты ведь знал, на что шел, верно?

Я послушал как звучит мой голос – он мне показался уже не таким безумным, – и кивнул, будто соглашаясь сам с собой. Решился на еще один шаг. Перевел дух.

– Знал, верно? Какая разница, как это будет?! Как будут выглядеть последние мгновения, если ты сделал самое главное? Самое важное в своей жизни.

Пошатываясь на слабых ногах, я вернулся на свое место. Уселся за стол. Положил перед собой руки, как усердный ученик. Посмотрел по сторонам. И стал ждать: всё уже должно было скоро закончиться. Так или иначе.

(Зачем ты привела…)

И все-таки снова повернулся к замочной скважине. Улыбался, смотрел, не мог отвести от нее взгляда. Мой дом, те, кого я так люблю, совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. Увидеть бы его еще раз и обнять их, попрощаться, чтобы я был готов, спокоен… И все им объяснить, суметь, чтобы они не грустили так сильно. Мой взгляд, наверное, сделался вожделеющим – другая сторона перекрестка, дом рядом… Вот же, совсем рядом! Я не отрываясь смотрел на дверь, когда этот страшный мой – как не узнать – хрип повторился.

– Заче-е-ем? – слабо протянул я. Голос словно лопнул пополам, сделался пустым. – Ведь это невыносимая пытка! Зачем ты привела меня сюда? Из-за письма?! Но ведь я даже не нашел его здесь, это письмо, оставленное в темноте.

Что же я такое сделал в жизни, чтобы заслужить вот это?! Чтобы оказаться в своем собственном аду размером с крохотный чуланчик? И знать, что мой дом, в который я не могу послать даже весточки, совсем рядом. За что? Почему я здесь?! Как выйти отсюда, в этот последний мрак за стенами, но всё закончить?! Ведь нет никакого письма, оставленного в темноте, – что там творилось в голове у подростков? – нет и в помине. Я действительно не нашел его. Так зачем? Опять этот шершавый хрип, но теперь будто воздух должен был идти в другую сторону. И не мог. Внутри меня словно замерло. Прекратилось.

(Милосердие все-таки существует и вот прямо сейчас всё закончится?)

Но ничего не заканчивалось. Хрип нашел свой выход: сделался тоненьким, долгим, стонущим звуком. Противным и жалким. Трудно было с этим согласиться, признать, но я завыл.

(Не будет тебе никакого милосердия.)

– Заче-е-ем?

И тогда я услышал:

– Может, еще и найдешь. – Задумчивое, но довольно отстраненное, словно равнодушно прикидывающее резоны.

– Что? – Я вздрогнул, слабо дернул головой. Ощутил… это когда вы абсолютно голый в ванной – и вдруг кто-то недопустимо близко, кого здесь быть не может, вздумал поболтать с вами. И стал свидетелем того, как вы тут уродливо воете.

– Чего ты там собирался найти? В темноте?! – Усмешка, совершенно безэмоциональная, точнее, никак не окрашенная, рожденная в мире, где еще не существовало таких спасительных костылей, как человеческое тепло.

– Я… не…

– Так и будешь делать вид, что не видишь меня?

Голос тяжелый, будто это ворочались каменные глыбы, хоть и оказался знакомым, явно принадлежал не мне. То есть идею предсмертных видений, агонистического раздвоения сознания можно было на время отпустить. Только еще мгновение назад я не ощущал здесь чьего-либо присутствия. А сейчас вгляделся во тьму над погребом, словно уходящую в неведомую перспективу, из дальней стенки что-то выступало, проявилось – почти неразличимое, то, что я сперва мог бы принять за часть древних конструкций, уходящих под потолок.

– Кто ты?

– Ты знаешь. – Каменные глыбы снова пришли в движение, и тут же всё стихло.

Моя щека дернулась, я ждал, но больше ничего не происходило.

– Кошмарик? – произнес я слабо и моргнул. – Это ты?

Молчание. Лишь переливающиеся отблески тьмы в дальнем углу. Мне пришлось осторожно кивнуть.

– Я забыл о тебе, думал – навсегда. А сегодня утром ты опять приходил.

Обычно древний король стоял у моей постели, укутанный в сумрак и молчание, и отстраненно смотрел за горизонты, давно уже несуществующие на этой земле. Он словно раздвигал стены моего комфортного мира, мира мальчика из обеспеченной семьи, и приносил с собой безмолвный вой первобытного ужаса. Но сейчас он сидел, по-прежнему огромный, укрытый переливающейся тьмой, размеры чуланчика не позволяли ему выпрямиться в полный рост. Сегодня утром я впервые услышал его голос. Металлическая кованая маска – забрало шлема – оказалась наполовину приподнятой, но тень скрывала лицо, лишь маслянистый взгляд был устремлен на меня. Наконец он пошевелился.

– Я был неточен. Ты только думаешь, что знаешь, кто я.

Я помолчал – мысль о предсмертных видениях опять всё же посетила меня – и очень тихо согласился:

– Вероятно.

– Зовешь меня Кошмариком, хотя тебе известно мое имя. Опять прячешься?

Я услышал его ровное дыхание, звук показался странным, будто это было мое собственное дыхание, переместившееся во тьму над погребом.

– Прости. Наверное, по привычке. – Мои руки отпустили край стола. – Я больше не прячусь. Но что ты здесь делаешь?

– Опять неправильно: вопрос в том, что здесь делаешь ты?

– Я не знаю, – признался я и немного печально добавил: – Наверное, я умираю, Кошмарик. Прости, всё же буду звать тебя так.

Маслянистый взгляд уставился во тьму. А потом оттуда послышалось:

– Все умирают. Рано или поздно. Всё в природе движется к этой черте и переступает ее, когда приходит срок. Поверь, это выглядит не так.

– Зачем ты…

– Хотя «так» может случиться в любой момент. – Маслянистый взгляд вернулся, из него плеснуло чем-то темным. – Так для чего ты здесь?!

Я пожал плечами.

– Вспоминай.

– Я не знаю.

– Вспоминай. Это была не просьба. Это то, что ты сейчас должен сделать.

– Что вспоминать?!

Он чуть приблизился, но лицо по-прежнему оставалось скрытым