Правнук Петра. - Алексей Лапышев

и я видел, как лица менялись. Не разом, не все, но — постепенно. Любопытство становилось доверием. Недоверие — интересом. Страх — надеждой. Не у всех, не сразу, но — у многих.

Мы прошли по улицам. Я здоровался за руку с купцами, с ремесленниками, с солдатами. Анна — с женщинами, с детьми, с матерями. Ребята — рядом, и они тоже говорили, отвечали, улыбались. Борис Шереметев — с тем обаянием, которое у него было от природы. Николай Черкасский — быстро, горячо, по-кавказски. Лев Демидов — молча, крепко, но с улыбкой, которая у него появлялась, когда он видел хорошую работу, а Вильно был — хорошей работой. Мария Шереметева — с детьми, с больными, с теми, кто нуждался, и я видел, как она уже искала, где здесь лазарет, где — школы, где — помощь.

Георгий Багратиони — с шляхтичами, которые смотрели на него с уважением, потому что грузинский князь в России был — редкость, и это означало: империя — не только русская. Малик Бакиханов — с купцами восточного вида, которые говорили по-персидски, и я видел, как он ожил, как его сдержанность ушла, потому что здесь, в Вильно, были люди его мира, и он — понимал их, а они — его.

Сергей Ким — молча, с тем тихим спокойствием, которое говорило больше слов. Инга Ким — с женщинами, с матерями, и я видел, как она спрашивала о травах, о болезнях, о детях, и её глаза горели тем огнём, который горит у тех, кто нашёл место, где нужен.

Иван Иванов-младший — с купцами, с моряками, с теми, кто знал цену товару и дороге. Ян Шнайдер — с евреями, которые стояли в стороне и смотрели, и я видел, как Ян подошёл к ним, сказал что-то на иврите, и они — расслабились, потому что империя, в которой императорский офицер говорит на иврите, — это не та империя, которая их боится.

Феврония — с женщинами у колодца, с тем умением, которое было у неё от рождения: слушать, запоминать, быть — своей. Груня — с мужиками, которые уважали силу, и Груня была сильной. Дарья — незаметно, по углам, по дворам, и я знал, что через час она будет знать о Вильно больше, чем любой наместник.

И народ принимал. Не нас — принимал. Принимал то, что мы означали. Что Вильно — снова город. Не провинция, не захолустье, не забытый угол Польши. Город. Столица. Княжество. В империи, которая — огромна, которая — сильна, которая — даёт, а не берёт.

__________________________________________________________________________________________________

Вечером мы гуляли. Дан, Аня, ближний круг — все, и новгородцы. Вильно в вечернем свете был другим: мягче, теплее, тише. Костёлы золотели, крыши рдели, и воздух пах хлебом, дымом и чем-то цветочным, что я не мог определить, но что было — хорошо.

— Красивый город, — сказала Анна, и это было не вежливостью, а правдой.

— Красивый, — согласился я. — Но грустный. Он помнит, кем был. И не знает, кем станет.

— Столицей, — сказала Алина Ефремова, которая ехала рядом. — Ты же сказал — столица.

— Сказать — мало, — ответил я. — Надо сделать.

— Сделаем, — бросил Борис Шереметев с того спокойствия, которое у него появлялось, когда он был уверен. — Мы уже семь городов сделали. Вильно — восьмой.

— Восемь из скольки? — спросила Варвара Строганова, и в её голосе было любопытство, а не тревога.

— Из всех, — ответил я. — Из всех, что нужно.

— А сколько нужно? — не унималась Варвара.

— Столько, сколько есть, — сказал Александр Строганов, и его голос был ровным, как линейка. — Сначала — все западные. Потом — южные. Потом — восточные. Потом — северные. Все, что были русскими и стали не русскими. Все, что были нашими и стали чужими. Все.

— Это — много, — сказала Лизхен Крайцер.

— Это — вся империя, — кивнул я. — Большое дело. Но мы большие люди.

Анна засмеялась и толкнула меня.

— Скромность, — сказала она.

— Это не про меня, — ответил я, и Родька, ехавший чуть позади, хмыкнул.

Мы прошли мимо университета. Старого, солидного, с каменными стенами и высоким крыльцом. Я остановился.

— Вот это, — я указал на здание, — Виленский университет. Один из старейших в Восточной Европе. Здесь учились, здесь думали, здесь писали. Это — не просто школа. Это — мозг Литвы. И он будет работать. На империю.

— Ты хочешь его расширить? — спросил Николай Юсупов, и в его голосе был тот интерес, который у него появлялся, когда речь шла о культуре.

— Не просто расширить. Связать. С Петербургом, с Москвой, с Киевом. Чтобы студенты ездили, чтобы профессора менялись, чтобы книги — шли. Четыре университета — четыре столпа. Новгород, Киев, Вильно, Москва. Воля, вера, братство, сила. И знание — поверх всего.

— Хорошо, — кивнул Юсупов. — Я поговорю с Бецким.

— Поговори, — согласился я. — И с Ломоносовым. Он будет рваться.

— Ломоносов всегда рвётся, — улыбнулся Юсупов. — Это его естественное состояние.

Мы прошли мимо православной церкви — старой, каменной, с потемневшими стенами и свежими свечами внутри. Я перекрестился. Анна — тоже. Ближние — кто перекрестился, кто просто постоял. Дмитрий Кумани — перекрестился по-православному, потому что грек, а греки — православные. Малик Бакиханов — не перекрестился, но постоял с уважением, и я заметил, что Лейла рядом — так же. Георгий Багратиони — перекрестился по-грузински, и я подумал: сколько вер, сколько обрядов, и все — рядом, и все — вместе.

— Дан, — шепнула Анна, — вон тот дом, с балконом. Посмотри.

Я посмотрел. На балконе стояла девушка и смотрела на нас. Молодая, тёмноволосая, с тем литовским типом лица, который я уже научился узнавать: высокий лоб, прямые брови, спокойные глаза.

— Красивая, — сказала Анна.

— Ты красивее, — ответил я автоматически.

— Я знаю, — сказала Анна без тени кокетства. — Я не об этом. Я о том, что она смотрит. Не на тебя. На нас. На всех. С интересом. Это — хорошо. Значит, не боится. Значит — хочет понять.

— Ты и по балконам читаешь людей? — я посмотрел на неё.

— Я везде читаю, — она пожала плечами. — Привычка.

Мы дошли до реки. Вилия, широкая, спокойная, отражала вечерний свет, и мы стояли на мосту и смотрели на воду, и город — по обе стороны, и костёлы, и дома, и деревья, и всё это — наше. Не потому что мы взяли, а потому что — вернули.

— Хорошо, — сказал