Правнук Петра. - Алексей Лапышев

И уснул. Сном человека, который прошёл три тысячи вёрст, собрал восемь городов, вернул четыре столпа и готовился к последнему рывку. С Анной рядом. С друзьями рядом. С армией рядом. С империей — впереди.

Глава 32. Последний бой и поляки все поняли

— Ну вот и Ковно. Последний город. — Думаю я, глядя на колонны, вытягивающиеся по дороге.

Позади — Вильно, позади — все восемь городов, все княжества, все встречи, все речи, все колбасы на углях. Впереди — Ковно, и после — Питер. И — финал.

Но сначала — Ковно.

Погода — серая, прохладная, с тем литовским ветром, который приходит с севера и пахнет болотом и хвоей. Дорога идёт через лес, потом через поле, потом — снова лес, и где-то там, за последним перелеском, — город.

Я еду впереди, Анна рядом. Ближние — за нами. Родька — слева, Степан — справа, Тихон — впереди, где-то, где его не видно. Мирон — замыкающий. Яков — на фланге, и я знаю, что он уже прикинул, кто из местных может быть полезен, а кто — опасен. Девчонки — при Анне, и в их руках — ну, вы понимаете.

Дальше — бригада. Моя. Личная. Пятнадцать конных дружин, по сто человек, и каждый — боец экстра-класса. Не гвардия, не линейные полки — моя имперская бригада, созданная для одного: быть там, где решается всё, и решать это быстро, чисто, с минимальными потерями.

А ещё дальше — дивизия Суворова. Четыре тысячи конной пехоты, гвардия — три полуполка: Семёновский, Измайловский, Астраханский. Две тысячи линейных пехотинцев. Орудия — шестнадцать, по восемь на фланг. И — казаки, калмыки, горцы, степняки. Три тысячи казаков, три тысячи степной и горной конницы.

Итого — под Ковно у меня больше, чем нужно. Но я не люблю «больше, чем нужно». Я люблю — «ровно столько, сколько надо, и ни одним человеком больше».

— Дан, — Анна тронула меня за руку. — Ты думаешь.

— Думаю, — согласился я.

— О чём?

— О поляках.

Она кивнула. Она знала. Мы оба знали.

Поляки не могли не реагировать. Это — не злость, не глупость, не безрассудство. Это — политика. Речь Посполитая смотрела на то, как русская армия прошла от Пскова до Вильно, как один за другим падали города, как магнаты переходили на сторону империи, и понимала: если не ответить, то — всё. Если молча проглотить потерю Вильно и Гродно, то завтра потеряют Минск, послезавтра — Киев, а потом — всё. И польские магнаты, которые ещё вчера спорили между собой, сегодня согласны в одном: надо что-то сделать.

Но что? Пойти на войну с Россией? Не сейчас, не после Семилетней войны, не после того, как русская армия взяла Берлин и Кольберг. Польша — не Пруссия, у неё нет армии Фридриха, нет дисциплины, нет единства. Польские магнаты не доверяют друг другу, сейм блокирует всё, конфедерации создаются и распадаются. Открытая война — самоубийство.

Поляки это понимают. Они не глупы. Они — расколоты. Но они не могут молчать.

И тогда — Ковно. Не Гродно, не Вильно, не Минск — Ковно. Последний город, самый дальний, самый маленький. Город, который ещё не занят русским гарнизоном, к которому ещё только подходят войска. Удар тут — это не удар в лицо. Это — удар в бок, который говорит: мы ещё здесь, мы ещё можем, мы не сдались. Достаточно для чести, достаточно для сейма, достаточно для внутреннего спокойствия. И — недостаточно для того, чтобы император пошёл на Варшаву.

Пять тысяч пехоты, четыре тысячи гусар, шестнадцать орудий. Значимый отряд, но не чрезмерный. Не армия, не корпус — экспедиция. Карательная акция, которую можно назвать «восстановлением порядка», и которую можно — отменить, если что-то пойдёт не так.

Поляки знали, что император не спустит. Знали, что он в своём праве — только что взял Гродно под защиту, и удар по Ковно — это удар по территории, которую император уже считает своей. Знали, что Европа промолчит — потому что Россия только что закончила Семилетнюю войну, и вся Европа устала, и никому нет дела до литовской границы.

Знали — и всё равно пошли. Потому что не могли не пойти. Потому что гордость — страшная вещь, и иногда она ведёт людей туда, куда разум не пошёл бы никогда.

— Они ударят под Ковно, — сказал я. — Не сегодня, так завтра. Не на нас, так на гарнизон, который идёт из Пскова. Но скорее — на нас. Потому что мы — здесь, мы — рядом, и мы — цель.

— Откуда знаешь? — спросила Анна.

— Шешковский. Бек-Черкасский. Разведка. Все говорят одно: польский отряд выдвинулся из-за Немана, идёт на Ковно. Пять тысяч пехоты, четыре тысячи гусар, орудия.

— И что будешь делать?

— То, что всегда. Минимум потерь, максимум результата.

— Ты это каждый раз говоришь, — она улыбнулась.

— Потому что каждый раз это — правда.

— А я?

— А ты — в тылу. Под охраной. С приказом.

— С приказом? — она подняла бровь.

— С приказом. Если я решу сделать что-то безрассудное — связать меня.

— Дан…

— Аня. Пожалуйста. Я не пойду в атаку один. Я пойду во главе бригады, под прикрытием новгородцев. Это — мой план, и я — его часть. Но ты — в тылу. Это — не просьба.

Она посмотрела на меня. Долго. Тем взглядом, который бывает, когда она хочет спорить и знает, что не будет.

— Ладно, — сказала она. — Но если ты получишь хотя бы царапину…

— Знаю. Ночь. Месть.

— Именно. Ночь и месть.

— Мне уже страшно, — улыбнулся я.

— И правильно, — она не улыбнулась. — Мне — тоже страшно. Но я — рядом. И если что…

— Если что — ты меня свяжешь. Договорились.

— Договорились.

_____________________________________________________________________________________________

Поле под Ковно было — хорошее. Открытое, ровное, с невысокими холмами по краям и лесом — справа, у дороги. Речка — слева, мелкая, но с топкими берегами. Не идеальное поле для обороны, но идеальное — для того, что я задумал.

Суворов встал рядом, и мы смотрели на местность. Он — с тем выражением, которое у него появлялось, когда он видел, что план — не его, но — хороший. Ему не нравилось, когда план был не его, но он был достаточно умён, чтобы признать хороший план чужой.

— Поляки встанут классически, — сказал он. — Пехота в центре, каре. Орудия на флангах. Кавалерия — по флангам, по две тысячи. Как всегда. Они — предсказуемы.

— Вот и хорошо, — ответил я. —