Правнук Петра. - Алексей Лапышев

в плену, половина — бежала. Гусары справа — отступили. Орудия — захвачены. Обоз — горит. Казаки — в тылу. Калмыки — впереди. Преображенцы — на конях, на левом фланге, готовые. Бригада — на правом, у орудий. Гвардия — в центре, напротив, и не двигается.

И — тишина. Та особая тишина, которая бывает после боя, когда стрельба закончилась, а решение — ещё не принято. Когда обе стороны понимают, что — всё, но ещё не сказали этого вслух.

Я послал парламентёра. Петера Крайцера — он говорил по-польски, и он был — немец, а немцев поляки уважали.

— Передай, — сказал я. — Передай им: император предлагает сдаться. С оружием, с честью, с сохранением жизней. Офицеры — сохраняют шпаги. Солдаты — сохраняют личные вещи. Все — получат пищу и медицинскую помощь. И — все будут отпущены. С оружием. Домой.

Петер посмотрел на меня.

— С оружием? — переспросил он.

— С оружием. Пусть идут домой. Пусть расскажут, что видели. Пусть объяснят своим, что Россия — не враг. Что мы — не убиваем. Что мы — возвращаем.

Петер кивнул и поехал.

Он вернулся через полчаса. Польский полковник — седой, с лицом человека, который видел многое и не ожидал такого — ехал рядом с ним.

— Ваше величество, — полковник кивнул. Он не поклонился — кивнул. С достоинством. По-польски. — Мы принимаем условия.

— Ваши люди?

— Все. Пять тысяч. Мы — сдаёмся.

— С оружием?

— Вы — сказали. С оружием. Мы — не верим. Но — принимаем.

— Поверьте, — сказал я. — Я не обманываю. Не никогда.

Полковник посмотрел на меня. Долго. Тем взглядом, которым смотрят, когда хотят понять — правду говорят или нет. И — увидел. Что — правду.

— Я вам верю, — сказал он. И — кивнул. Второй раз. И это «кивок» было — больше, чем подпись на бумаге.

_____________________________________________________________________________________________

Поляки сдались. Все. Пять тысяч пехоты, остатки гусар, офицеры, солдаты. Сложили оружие — и получили его обратно. Выстроились в колонны — и пошли. Домой. С оружием, с личными вещами, с честью. Я приказал — дать им пищи. Хлеб, мясо, вода. Медицинскую помощь — раненым, а раненые были, потому что бой — есть бой, и даже минимальные потери — это потери.

Наши потери — считал Шешковский, считал Суворов, считал я. Тщательно, поимённо, как всегда.

Гвардия — ноль. Не стреляла, не атаковала, стояла и держала фронт. Потерь — ноль.

Преображенцы — трое раненых. Лёгких. Ни одного — убитого. Они стреляли из укрытия, по коням, с дистанции. Чисто.

Горцы — один ранен. Саблей, по руке. Несерьёзно. Горцы окружали, не резали, но один гусар успел махнуть саблей, прежде чем его скрутили. Горец — в порядке, перевязан, злится, что не увернулся.

Казаки — ноль. Обстреливали тыл издали, в атаку не ходили. Потерь — ноль.

Калмыки — ноль. Ложный отход — это не бой, это — танец. Они отступали, калмыки отступали всю жизнь, это — их искусство. Потерь — ноль.

Бригада — ноль. Ни одного. Орудия захвачены, офицеры сняты, гранаты брошены — и ни одного. Мы были быстрее, точнее, и поляки не успели. Снайперы сняли наводчиков до того, как они навели. Гранатомётчики бросили — до того, как они выстрелили. И — всё.

Итого — трое раненых, лёгких, ни одного убитого.

— Ваше величество, — Суворов подошёл и встал рядом. — Трое раненых. Ни одного убитого. Против девяти тысяч. Я — не помню такого.

—Бывает и такое, — сказал я.

— Это — хорошо, — Суворов кивнул. — Это — очень хорошо.

Поляки уходили. Колонна, пять тысяч, с оружием, по дороге, на запад. Полковник — впереди, с достоинством, и я видел, как он оглядывался — не с ненавистью, не с обидой. С — удивлением. С тем удивлением, которое бывает, когда человек ожидал худшего, а получил — лучшее.

— Запомнят, — сказал Юсупов, который стоял рядом. — Запомнят и расскажут.

— Пусть, — ответил я. — Пусть расскажут, что русский император — не убивает пленных. Что он отпускает с оружием. Что он — даёт шанс. И пусть — думают. Долго думают.

________________________________________________________________________________________________

Я подъехал к тылу, где стояла Анна, и увидел её. Стояла. Ждала. Рыжая, невысокая, с тем выражением лица, которое бывало у неё, когда она злилась и боялась одновременно. Феврония — рядом, с клинком, и я видел, что Фрося успела уже всё разнюхать и всё доложить. Груня — рядом, с валёком, и по её лицу было видно, что она готова была применить его — по мне, если бы я сделал что-то совсем безрассудное. Дарья — где-то, но я знал, что она видела всё.

— Ну? — спросила Анна.

— Трое раненых, — ответил я. — Лёгких. Ни одного убитого.

— Ни одного?

— Ни одного. Ни с нашей стороны.

Она помолчала. Потом — подошла. Прижалась. Обняла. И я почувствовал, как она дрожит — мелко, быстро, по-кошачьи. Не от холода — от напряжения. От того, что стояла и ждала, и не знала, и боялась.

— Я тебя убью, — сказала она тихо, в мою грудь.

— Знаю. Ночь. Месть.

— Нет. Не ночь. Сейчас. Потом — ночь. Потом — ещё ночь. И ещё.

— Аня…

— Не «Аня». Ты — обещал, что не пойдёшь в атаку. Ты — пошёл. Ты — обещал, что будешь под прикрытием. Ты — был впереди. Ты — обещал, что я не буду бояться. Я — боялась. Всё время. Каждую минуту. Каждую секунду.

— Я — жив. Цел. Невредим.

— Ты — жив. Сейчас. А если бы нет?

Она подняла голову. Изумрудные глаза — мокрые. Не от слёз — от ветра, конечно, от ветра. Она не плакала. Она — не плакала. Но ветер был — очень сильный.

— Если бы нет, — ответил я, — то Родька бы тебе рассказал, что я был впереди, но под прикрытием. Что новгородцы были рядом. Что я — не геройствовал. Что я — делал своё дело.

— Твоё дело, — она повторила, и в этом «твоё дело» было всё: и гордость, и страх, и любовь, и злость, и нежность, и — месть. Ночная месть, которая — будет. Обязательно будет.

— Я тебя люблю, — сказал я.

— Знаю, — она уткнулась обратно. — И поэтому — не убью. Но — накажу. Ночью.

— Жду, — улыбнулся я.

— Не торопись, — она подняла голову и посмотрела — прямо, жёстко, с той рыжей яростью, которую я люблю больше всего. — Ты — заслужил. И ты — получишь. По полной.

И ушла. Феврония — за ней, и я видел, как Фрося оглянулась