Правнук Петра. - Алексей Лапышев

— А вот — я. Я — император. И я говорю вам: Россия — это не русские. Россия — это все мы. Литва, Жемайтия, Польша, Украина, Сибирь, Кавказ, степь, север, юг — все. Все, кто служит, кто строит, кто поднимает свою землю, кто учит своих детей, кто держит слово. Все — свои.

Пауза. Народ молчал. Но не холодно. Тепло. Как будто согревался.

— Вам не нужно становиться русскими, — сказал я. — Вы — литовцы, жемайты, поляки, татары, евреи — будьте ими. Это ваша сила. Но мы — одна империя. Один закон. Один рынок. Одна армия. И одна судьба.

Я сделал ещё одну паузу. Длиннее. Чтобы каждое слово улеглось.

— И ещё. Мы пришли не забирать. Мы пришли — давать. Давать дороги, школы, торговлю, защиту, будущее. Давать — право быть собой и быть вместе. Давать — место за общим столом. Не на кухне, не у задней двери — за столом.

И я закончил просто:

— Россия приветствует вас. Добро пожаловать домой.

Площадь молчала одну секунду. Две. Три.

А потом — крик. Не организованный, не по команде. Из живота, из груди, из горла — крик, в котором было всё: облегчение, радость, удивление, надежда. Шапки полетели вверх. Дети запрыгали. Женщины заплакали. Мужчины — и те не выдержали, кто-то обнялся с соседом, кто-то просто стоял и улыбался так, как будто у него отняли тяжесть, которую он нёс годами.

Анна рядом тихо сказала:

— Получилось.

И я почувствовал, как у меня самого защипало в глазах. Ещё бы — три тысячи вёрст, пять месяцев, десятки городов, покушения, бои, бессонные ночи, — и вот. Площадь в Ковно, и люди кричат, и шапки в небе, и дети смеются, и это — не завоевание. Это — возвращение.

— Получилось, — подтвердил я.

И Суворов рядом, который всё это время стоял с каменным лицом и ничем его не выдавал, вдруг улыбнулся. Широко, по-мальчишески, так, что на мгновение он стал не генералом, а просто — человеком, которому хорошо.

______________________________________________________________________________________________

Вечером — встреча, которую я готовил давно.

Комната была маленькая, без лишних людей. Я, Борис Юсупов, Александр Бек-Черкасский, Степан Иванович Шешковский. И — Шуваловы. Оба. Александр Иванович и Андрей Иванович.

Новгородцы держали периметр, как всегда. Анна сидела в углу, у стены, — не вмешиваясь, но присутствуя. Она всегда присутствует, когда речь идёт о людях, которых можно либо вычеркнуть, либо поднять. Потому что она — за второе. Всегда.

Шуваловы вошли и остановились. Два брата. Александр — постарше, лицо жёсткое, нервное, взгляд — быстрый и тяжёлый, как у человека, который привык первым видеть опасность. Андрей — помоложе, спокойнее, но с той же закалкой. Оба — умные. Оба — опасные. Оба — на грани.

Их род был на краю. Иван Шувалов — мертв. Пётр Шувалов — мёртв. Мятеж, который они подняли, был раздавлен быстро и жёстко. Пули были направлены, и некоторые — уже нашли цель. Шуваловы стояли у пропасти, и оба знали это.

Я не стал ходить вокруг.

— Вы подняли мятеж, — сказал я. — Вы поплатились. Иван и Пётр — мертвы. Род — на грани. Сейчас можно одно из двух: вычеркнуть вас, или дать подняться.

Пауза. Александр Шувалов смотрел на меня не дыша. Андрей — тоже, но тише, глубже.

— Я предлагаю второе, — сказал я.

И увидел, как Александр Шувалов — человек, который провёл жизнь при дворах, в интригах, в канцеляриях, в тайных экспедициях, — вздрогнул. Один раз. И замер.

— Через год мы пойдём в Крым, — продолжил я. — Сенявин сейчас строит флотилию. Вы пойдете помогать ему. Лично. Оба. Потом — лично участвуете в операции в Крыму. Детали — позже.

Я посмотрел на Александра.

— Когда всё сложится, в следующем году, — Александр становится князем-наместником прибрежного Крыма, в составе имперского домена. — Я сделал паузу. — Вы понимаете, что это значит?

Александр Шувалов понял мгновенно. Князь-наместник. Крыма. Прибрежного. Не просто должность — титул, территория, будущее. Из опального рода, который стоял у пропасти, — в князья. На новые земли, на южное море, на рубеж, который будет строиться с нуля. И это домен императора, дружина, большая дружина, как у легендарных Русов. Он Рюрик, он возвращает эти времена.

— Андрей — его помощник, — добавил я. — Вместе. Но отвечает — Александр.

— Так же, — продолжил я, — мы закрепляем за вами Вологодское княжество. Подумайте, кто может им управлять, пока вы не освободитесь из Крыма. Ну, скажем, года три-четыре. Потом передадите Крым Андрею и сами уедете на заслуженный отдых в эту сказочную Вологду.

Я улыбнулся. Потому что «заслуженный отдых» для Шувалова — это как «тихая гавань» для акулы. Но шутка была добрая, и оба это поняли.

Александр Шувалов заговорил мгновенно. Без паузы, без раздумий, без торгов:

— Я согласен. — Голос — твёрдый, но с трещиной, в которой проступало что-то человеческое, то, что он обычно прятал за маской канцелярского холоднокровия. — Андрей тоже. Мы отработаем. Не предадим. Мы не предавали — просто ошиблись.

Он сглотнул.

— А на Вологду… — он чуть помедлил, и я увидел, как за его глазами прошла быстрая мысль, расчёт, выбор. — Мой зять. Головкин. Только ему бы тоже дать чего?

Головкин. Сын вицеканцлера. Известная личность. Я знал о нём, знал достаточно, чтобы понимать: человек способный, но не прикаянный, как и весь его род в последние годы.

Я улыбнулся и кивнул.

— Знаю. Известная личность. Согласен. По приезде в столицу решим. Думаю, ему Устюг понравится. И Вологда тоже. Ну и граф — Головкин звучит неплохо.

И тут Анна вступила. Тихо, из угла, но — так, что все повернулись.

— У него вроде сыновья, дочери. Все как-то не прикаянные, я слышала.

Шешковский — Степан Иванович, который молчал всё это время и, казалось, просто впитывал, — чуть кивнул. Потому что Шешковский знает всё. Это его работа — знать всё. И он подтвердил: да, слышала правильно, не прикаянные.

Аня продолжила:

— А мы поможем. В Устюге и Вологде много деловых купцов. Крепкий народ. Свежая кровь.

Она посмотрела на меня.

— Поможем? — спросила она.

Я засмеялся. Потому что это было так — Аня. Так — нас. Так — точно.

— Поможем, — сказал я. — Пётр помогал, и мы поможем.

Александр Шувалов смотрел на нас. На меня, на Анну, на Шешковского, который кивал, на Юсупова, который улыбался своей знаменитой полуулыбкой. И я видел, как в его глазах что-то меняется. Не сразу. Но — меняется. Он понял.

Это был не пожалование. Не помилование. Не жест