Правнук Петра. - Алексей Лапышев

с ним, — тот просто улыбнулся в бороду. Тихон Леший, как всегда, молчал и смотрел по сторонам, фиксируя каждый двор, каждый поворот, каждый чердачный люк — на случай, если придётся через них уходить.

А впереди, по бокам — новгородцы. Наш постоянный эскорт, наша тень, наша стена. Два десятка крепких, молчаливых мужиков в тёмно-синих кафтанах, с короткими пиками и саблями, которые держат периметр так, что муха не пролетит.

— И любить, — повторил я, и это было уже не смешно, а как-то тепло и серьёзно.

Потому что это правда. Не та любовь, про которую пишут в романах и поют в шансоне. А та, от которой держится мир: когда народ смотрит на армию и видит не завоевателей, а своих. Когда конница проходит по твоей улице, и ты не прячешься, а выходишь смотреть. Когда ребёнок бежит рядом с лошадью и смеётся, а казак бросает ему медяк, и это не подачка, а — доля.

Русы вернулись. И русы — это все мы.

Я посмотрел назад. Колонна тянулась по улице Ковно, как река, в которую впали десятки притоков. Гвардия, казаки, калмыки, кабардинцы, ногайцы, татары, — и каждый отряд знал, зачем он здесь. Не потому что им приказали. Потому что они сами решили. Потому что это их империя тоже. Не русская — общая. Россия — это не русские. Россия — это все мы.

— Дан, — Аня окликнула меня, и я вернулся.

— Да?

— Они улыбаются. Смотри.

Я посмотрел. Женщина у фонтана на рыночной площади — пожилая, в тёмном платье, с усталым лицом — улыбалась. Не нам. Не колонне. Она улыбалась как-то изнутри, как будто у неё отлегло от сердца что-то, что давило давно, годами. Может, десятилетиями.

— Вот ради чего мы здесь, — сказал я.

Аня кивнула. Она понимала. Она всегда понимает.

______________________________________________________________________________________________

Площадь была не большая — Ковно не Петербург и не Варшава, — но на ней поместилось всё: мы в центре, новгородцы полукругом, позади — ближние, и народ. Народ, который шёл и шёл, и заполнял каждый двор, каждый переулок, каждый клочок свободного места, и молчал. Не зловеще. Выжидательно.

Я стоял рядом с Анной, чуть впереди всех. Слева — Василий Иванович Суворов, невысокий, подвижный, с лицом, на котором постоянно играла полуулыбка человека, который видит мир как поле для манёвра и наслаждается этим. Справа — Борис Григорьевич Юсупов, старший, спокойный, с тем выражением лица, которое говорит: я был при дворах, я видел интриги, я знаю цену словам, и я слушаю не ушами, а всем своим существом. Чуть позади — ближники. И по бокам — новгородцы, которые держали пространство так, что никто из толпы не чувствовал себя запертым, но и не мог случайно оказаться слишком близко.

Народ ждал. Что скажет этот странный император? Молодой, слишком молодой для императора, с рыжей женой и разбойничьей свитой, и армией, в которой татары едут рядом с гвардейцами, а казаки — рядом с горцами.

Я сделал шаг вперёд.

— Мы не вернулись, — сказал я. Голос — не крик, не парадный рёв. Ровный, как разговор. Но площадь была тихая, и каждое слово шло далеко. — Это вы вернулись домой.

Пауза. Народ слушал.

— Россия приветствует вас. Не завоевывает. Не занимает. Приветствует. Потому что вы — наши. Были, есть и будете. А все остальные новости — завтра.

Я обвёл взглядом площадь. Лица. Старые, молодые, мужские, женские. Польские, литовские, еврейские, русские. Все. Каждое — со своей историей, со своей болью, со своим ожиданием.

— И они вам понравятся, — добавил я и улыбнулся.

И площадь — выдохнула. Не аплодисменты, не крики, а просто выдох. Как человек, который долго задерживал дыхание и наконец позволил себе снова дышать.

Кто-то в толпе снял шапку. Потом ещё один. Потом ещё. Не потому что надо, а потому что — правильно.

Анна рядом тронула мою руку. Коротко, незаметно для других. Для меня — как сигнал: хорошо. Правильно. Ты — молодец.

Я сжал её пальцы в ответ. И мы стояли так, на площади Ковно, в августе 1762 года, — молодые, живые, и впереди у нас была вся империя.

________________________________________________________________________________________________

Зал был не парадный — один из губернаторских покоев в городском доме, который нам подготовили. Стол, карты, свечи, и по стенам — люди. Магнаты стояли. Не сидели — стояли, потому что сидеть в присутствии императора, который приехал к ним с армией и с предложением, — это означало бы слишком многое.

Я не стал тянуть.

— Господа, — сказал я, — я предлагаю вам княжества.

Тишина. Абсолютная. Даже Суворов, который знал, замер.

— Княжество Ковно — дому Пацев, — я посмотрел на Михаила Паца, который стоял первым справа, прямой, как копьё, с лицом, вырубленным из старого литовского камня. — Княжество Тельши и Жемайтия — дому Гедройцев.

Михаил Пац не дрогнул. Но я видел: его правая рука, лежавшая на эфесе, чуть дрогнула. Один раз. И замерла.

— Кроме того, — продолжил я, — графства и баронства. Десять графств и пятьдесят баронств — вашим родичам, ближним, тем, кого вы сочтёте достойными. Итого: два княжества, десять графств, пятьдесят баронств.

Я выдержал паузу. Дал им осознать цифры.

— Но.

Это «но» повисло в воздухе, как клинок.

— Но это не подарки. Это — обязанность. Вы поднимаете территории. Вы строите города. Вы учите наследников. Вы служите. И вы — с Россией. Не с Россией русских. С Россией всех. Наши рынки — ваши. Ваши рынки — наши. Мы — вместе. Не хозяин и данник. Вместе.

Я обвёл их взглядом. Каждый — лицо, история, род, который помнит себя не одно столетие. Пацы, Гедройцы, — они знали, что такое быть князьями. И знали, что такое потерять это. Здесь, на этих землях, титул — не украшение, а выживание.

— Я не прошу вас решать сейчас, — сказал я. — Я предлагаю. Думайте. Но не долго. Потому что впереди — работа, и её много.

Михаил Пац заговорил первым. Голос — низкий, ровный, с тем литовским акцентом, который делает каждое слово весомее.

— Ваше Императорское Величество, — сказал он, и это звучало не как обращение, а как признание. — Дом Пацев принимает.

Коротко. Без условий, без торгов, без оговорок. Потому что Пацы — старый род, и старый род знает: когда император предлагает тебе княжество и не просит ничего, кроме службы, — ты берёшь. И служишь. Потому что альтернатива — не свобода, а забвение.

— Дом Гедройцев принимает, — Юзеф Гедройц, стоявший левее, сказал это тише, но так же прямо. — Служить — будем. Наследников — учить. С Россией — быть.

Я кивнул.

— Тогда знакомьтесь с наместниками.

Двери