Правнук Петра. - Алексей Лапышев

на меня с тем выражением, которое говорило: «Вините себя сами». Груня — за ней, с валёком, и по её лицу было понятно, что она — на стороне Анны. Полностью. Дарья — незаметно исчезла, но я знал, что она — донесёт, если что.

Родька подошёл. Посмотрел мне в глаза. Молча. Потом — хлопнул по плечу.

— Жди, — сказал он.

— Чего? — не понял я.

— Ночи.

И ушёл.

Я стоял один. На поле, где только что был бой. Поляки уходили на запад. Мои — стояли, отдыхали, перевязывали раненых, чистили оружие. Суворов — что-то записывал. Юсупов — о чём-то говорил с Бек-Черкасским. Шешковский — писал.

А я думал: трое раненых. Ни одного убитого. Минимум потерь. Максимум результата. Как — обещал. Как — всегда.

И — ночь. Ночь, которая будет. Ночь, которую я — заслужил. Ночь, которую — жду.

И улыбнулся. Довольно. Потому что — да. Заслужил. И — жду

Глава 33. Финал. Ковно и шаг в Пруссию

Они въезжали в Ковно утром, когда туман над Неманом ещё не рассеялся, а солнце только тронуло верхушки старых лип на рыночной площади.

Первыми шли казаки. Донские, воронёные пики, башлыки, лисьи шапки, — не парад, а походный строй, отработанный за тысячу вёрст. За ними — калмыцкая конница, маленькие поджарые лошади, тёмные лица, кривые сабли, и каждый второй смотрел по сторонам так, будто memorized улицу на случай, что придётся по ней galloping назад. Потом — ногайцы, кабардинцы на крупных горных конях, и гвардия: зелёные мундиры, белые ремни, гренадерские шапки, и в каждом шаге — та особенная русская гвардейская поступь, тяжёлая, ровная, как будто каждый шаг отбивает такт империи.

Это была не армия. Это была Россия.

Город смотрел.

Женщины у колодцев замирали с вёдрами. Мужики у кузни опускали молоты. Старый еврей-торговец у ворот пекарни перестал считать медяки и так и стоял с горстью монет, глядя, как проходит мимо него конница, от которой пахло лошадью, кожей, порохом, степным ветром и чем-то ещё — чем-то, чему нет названия, но что каждый человек на этой улице узнал мгновенно, в животе, в костях, в какой-то забытой памяти, которая старше любого из них.

Русы.

Они вернулись.

Не те русские, что приходили с приказами и налогами, не те, что стояли гарнизоном и уезжали при первых проблемах. Другие. Эти пришли от самой Москвы, от Питера, от Каспия и от Тихого океана, и в каждом отряде — свой язык, свой обычай, своё лицо, но всё вместе — одно. Иду на вы. Тот самый древний вызов, с которым варяги входили в эти земли восемьсот лет назад. Горячие. Честные. Не предающие.

Кто-то из стариков на углу, у костёла, снял шапку. Не потому что надо, а потому что понял. Рядом — женщина средних лет, в тёмном платке, прижала к себе девочку и прошептала что-то ей на ухо. Девочка смотрела во все глаза.

А во главе всего этого — странный парень. Молодой. Высокий. Темноволосый. Лицо не боярское и не солдатское — что-то своё, что-то, чему нет аналога в здешней памяти. Сидит на коне легко, как будто конь — продолжение его тела, а тело — продолжение воли. И глаза — живые, тёплые, но с той странной глубиной, от которой делается не по себе, если посмотреть слишком долго. Не злые. Не добрые. Знающие.

И рядом с ним — рыжая. Маленькая, огненная, с косой, уложенной под лёгкий шлем, с саблей на поясе, сидящая в седле так, будто родилась в нём. Валькирия. Один взгляд на неё — и всякий мужчина на улице понял: тронешь парня — она тебя прирежет, и сделает это с улыбкой.

Чуть сзади — натуральные разбойники. Не в обиду, а в точку: лица обветренные, руки тяжёлые, у одного — шрам через всю щеку, у другого — татуировка, которой цена на каторге. Но разбойники какие-то… свои. Не чужие. Русские разбойники, как в песнях: свои, потому что за своего.

И девчонки с ними. Молодые, бойкие, — если что, так… но свои. Не наложницы, не прислуга. Равные. Это тоже заметили. И это тоже было — не отсюда. Не из этих мест, где женщина — тень за мужниной спиной.

А ещё глубже, дальше от головы колонны — дружины. Казаки. Кабардинцы в кольчужных панцирях. Татары с луками. Русские в зелёных мундирах. Греки — кто это? — смуглые, черноусые, в тёмных кафтанах с красными нашивками. И ещё, и ещё. Кого тут только нет.

Проносилось в мыслях людей на улицах, обгоняя слова и объяснения:

Русы вернулись.

И не просто вернулись — а пришли навсегда. Это было видно не по знамёнам, не по числу солдат, а по тому, как они шли: спокойно, уверенно, без страха и без вызова. Как хозяева. Но не чужие хозяева — а те, которые когда-то уже были здесь и теперь вернулись домой.

Бригада ехала. Город смотрел. И город понимал.

_____________________________________________________________________________________________

Я ехал рядом с Анной, и копыта наших коней выбивали ровный такт по м cobblestone мостовой Ковно. Конь к коню. Колено к колену. Она чуть впереди — Аня всегда чуть впереди, моя валькирия, — и рыжая коса её выбилась из-под шлема и лежит на плече, как огненная лента.

Город смотрел на нас. Я чувствовал это — сотни глаз, со стен, из окон, из-за углов. Не враждебно. Не испуганно. Как-то иначе. Пристально. Как будто они пытались понять, что именно вошло в их город.

— Что они все так смотрят? — тихо спросила Аня, не поворачивая головы. Улыбка — краем губ, еле заметная, только для меня.

— Не поймут, кто мы, — ответил я так же тихо, глядя на улицу, на дома, на лица.

И вдруг я рассмеялся. Не громко, не напоказ — просто накатило. Потому что ответ был очевиден и потому что он был прекрасен в своей безумной простоте.

— Мы — русы, — сказал я. — Варяги, монголы, степняки, горцы. Мы — казаки и гвардия, татары и греки, немцы и кабардинцы, и Бог знает кто ещё. Мы — русские, Аня. Нас не понять. Нас можно только принять.

Аня повернула голову и посмотрела на меня. Зелёные глаза, веснушки на носу, та самая полуулыбка, от которой у меня каждый раз что-то переворачивается внутри, вот уже три года, и я никак не привыкну.

— Ага, — сказала она вполголоса, — и любить.

И подмигнула.

Сзади — Родион Волхов, который ехал замыкающим в нашей пятёрке, фыркнул. Я не видел его лица, но знаю этот звук: Родька Ушкуй фыркает только тогда, когда ему что-то нравится, но он ни за что в этом не признается. Мирон Крюков, рядом