Новые опасные видения - Харлан Эллисон

наконец, ушла в преподавание. Ушла в основном из отчаяния, говорит Джоанна, и преподавала предмет, о котором ничего не знала – риторику – в общественном колледже в Нью-Йорке, и с первого же дня в классе поняла, что поступила правильно. Последние четыре года преподает писательство в Корнеллском университете.

Джоанна Расс написала четыре одноактных пьесы (три ставились в независимых театрах, одна – в Принстоне), а также в 1967-м радиоспектакль для WBAI – нью-йоркской радиостанции сети «Пасифика». Видимо, решив, что может не только писать «плохие пьесы», Джоанна и сама играла в общественном театре, в независимых постановках, печатала программки, работала осветительницей, шила костюмы и одним летом даже сшила семьдесят пять пар римских сандалий для постановки «Юлия Цезаря» от Джозефа Паппа, для Шекспировского фестиваля в Нью-Йорке.

Все вышеописанное, разумеется, – это контекст для понимания женщины, которая написала рассказ, что вы сейчас прочтете. То есть уместно, но едва ли важно. Чем Джоанна Расс была или планирует стать – это не то, что она есть сейчас.

А она есть прекрасная писательница – и становится все лучше с каждым годом. Что она нам доказывает (и «Когда все изменилось» в немалой степени послужит для этого доказательства), так это что спекулятивная литература до сих пор неоспоримо принадлежала мужчинам: вот только на литературе это не написано. Особенно когда есть такие таланты, как Джоанна Расс.

И более того: в бикини она выглядит бесконечно лучше любого редактора, который отверг ее роман.

Когда все изменилось

Джоанна Расс

Кэти водит как маньячка; на этих поворотах мы неслись, наверное, на 120км/ч. Но водит она хорошо, чертовски, и я знаю, что она может разобрать и собрать целую машину за день. Мой родной край на Поре в основном захвачен сельскохозяйственной техникой, и я отказываюсь сражаться с пятискоростной коробкой передач, пока в ушах свистит ветер. Меня этому никто не учил, но даже на тех поворотах в глухую ночь, на таком ужасном проселке, какие есть только у нас в округе, меня не пугало, как водит Кэти. Хотя вот что интересно: она отказывается трогать оружие. Даже в походы по лесам над 48-й параллелью ходила без оружия, целые дни напролет. А вот это меня уже пугает.

У Кэти один ребенок, у меня – два. Юрико, моя старшая, дрыхла на заднем, видела сны двенадцатилетки о любви и войне: о побеге в море, об охоте на Севере, сны об удивительно красивых людях в удивительно красивых краях, – всю ту чудную ерунду, что выдумываешь, когда исполняется двенадцать и вовсю подключаются железы. Однажды она, как и все, начнет исчезать на недели кряду, возвращаться грязная и гордая собой, зарезав свою первую пуму или застрелив первого медведя, волоча за собой какую-нибудь жутко опасную дохлую бестию, чего я никогда не прощу из-за того, что могло бы случиться. Юрико говорит, ее вождение Кэти вгоняет в сон.

Для человека, бившегося на трех дуэлях, я слишком многого боюсь. Старею. Мы это уже обсуждали.

– Тебе тридцать четыре, – ответила Кэти. Она лаконична вплоть до молчания. Включила фары: осталось три кэмэ, а дорога все хуже и хуже. Слишком далеко от цивилизации. Навстречу нашему свету и мимо проносились электро-зеленые деревья. Я перекладываю ружье из крепежа, прикрученного к дверце, к себе на колени. Сзади шебуршится Юрико: мой рост – но глаза Кэти, лицо Кэти. Двигатель такой тихий, говорит Кэти, что слышно дыхание с заднего сиденья. Когда только пришло сообщение, Юки сидела в машине одна, воодушевленно расшифровывала свои точки-тире (глупо ставить широкочастотный передатчик рядом с двигателем внутреннего сгорания, но почти вся Пора работает на паре). Она бросилась из машины, моя нескладная и неуклюжая дочурка, вопя во всю глотку, но, конечно, напросилась ехать с нами. Умом мы готовились к этому с самого основания Колонии, с того самого времени, когда нас забросили, но сейчас все по-другому. Сейчас все ужасно.

– Мужчины! – кричала Юки, перескакивая через дверцу машины. – Они вернулись! Настоящие земные мужчины!

Мы встречались с ними на кухне фермы рядом с их местом посадки; все окна распахнуты, приятный вечер. Припарковавшись, мы миновали по дороге к дому все виды транспорта: паровые тракторы, грузовики, фуру с двигателем внутреннего сгорания, даже велосипед. Лидия, районный психолог, ненадолго забыла о своей северной немногословности, чтобы взять образцы крови и мочи, и теперь сидела в углу кухни и изумленно качала головой над результатами; даже заставила себя (очень крупная, очень миловидная, очень застенчивая, вечно мучительно краснеющая) раскопать старые учебники языков – хотя я могу говорить на старых наречиях хоть во сне. И говорю. Лидии с нами неловко; мы, южанки, слишком шумные. Я насчитала на кухне двадцать человек, все сплошь светочи Северного континента. Филлис Спет, кажется, прилетела на глайдере. Юки здесь – единственный ребенок.

Потом я увидела четверых гостей.

Они больше нас. Больше и шире. Двое – и выше меня, а ведь я очень высокая, метр восемьдесят без обуви. Они явно нашего вида – но не такие, неописуемо не такие, а поскольку мои глаза не могли и все еще до конца не могут постичь эти чужеродные тела, я не могла заставить себя их коснуться, хотя один, говоривший по-русски – и какие у них голоса!– и хотел «пожать руки»: видимо, древняя традиция. Могу назвать их только обезьянами с человеческими лицами. Кажется, настроен он был мирно, но я поймала себя на том, что отпрянула чуть ли не на другой конец кухни,– и с извинением рассмеялась, и, чтобы подать хороший пример (межзвездная дружба, думала я), все-таки «пожала руки». Твердая, твердая рука. Они тяжелые, как ломовые кони. Размытые, глубокие голоса. Юрико прокралась среди взрослых и глазела на мужчин, разинув рот.

Он повернул голову – такое слово – и произнес на исковерканном русском:

– Кто это?

– Моя дочь,– сказала я и прибавила (с необъяснимым вниманием к приличиям, о которых мы порой вспоминаем в безумные моменты): – Моя дочь Юрико Дженетсон[81]. Мы пользуемся отчествами. Вернее сказать, матчествами.

Он рассмеялся, невольно. Юки воскликнула: «А я думала, они будут красивые!» – так разочарованная реакцией на себя. Филлис Хельгасон Спет, которую я однажды прикончу, пронзила меня с другого конца комнаты холодным, взвешенным, ядовитым взглядом, словно говорила: «Следи за языком. Ты знаешь, на что я способна». Да, правда, у меня не ахти какой статус, но у мадам президент будут серьезные неприятности и со мной, и с ее собственным персоналом, если она и дальше будет считать промышленный шпионаж милым развлечением. Войны и военные слухи, как говорится в одной книге наших предков[82]. Я перевела слова Юки для мужчины на корявый русский – когда-то нашу