Новые опасные видения - Харлан Эллисон

Лиза в ужасе подскочила, судорожно напрягаясь всем телом. Прижавшись к ее уху губами, Карла прошептала:

– Ни звука. Идем.

Она то ли повела, то ли потащила девочку за порог, по лестнице в пещеру, и задвинула за ними дверь.

– Здесь тоже нельзя разговаривать, – прошептала она. – Они могут услышать.

Она расстелила одежду, которую она принесла, и они улеглись вместе. Карла крепко обхватила девочку за плечи.

– Постарайся уснуть, – прошептала она. – Здесь нас вряд ли найдут. А когда все уедут, мы выберемся и будем жить в лесу. Будем питаться орехами и ягодами…

В первый день они ликовали из-за своего успеха, хихикали и прятали смех в юбках. Они слышали, как мадам Трюдо раздает приказы: расставить охрану в коридорах, на лестницах, у двери в спальню, чтобы не дать сбежать остальным девочкам. Они слышали допросы – девочек, охранников, которые никого не видели. Слышали насмешливый голос доктора права, который издевался над похвальбой мадам Трюдо о ее полном контроле.

На второй день Карла выбралась, чтобы украсть для них еды и, что важнее, воды. Всюду были Мужчины в синем. Вернулась она с пустыми руками. В ночи Лиза всхлипывала во сне, и Карле пришлось не спать, чтобы успокаивать девочку, которую начинало лихорадить.

– Ты же не отдашь меня ей? – умоляла Лиза снова и снова.

На третий день Лиза затихла. Не хотела, чтобы Карла оставляла ее ни на секунду. Сжимала ее руку в своей горячей сухой ладошке и время от времени пыталась поднять к лицу, но ей уже не хватало сил. Карла гладила ее по лбу.

Когда девочка заснула, Карла писала в блокноте, в темноте, не зная, пишет поверх слов или на пустой странице. Она записывала свою историю жизни, а потом всякие небылицы. Снова и снова писала свое имя и плакала из-за того, что у нее нет фамилии. Писала придуманные слова и рифмовала с другими. Писала о дикарях, смеявшихся над похоронами, и надеялась, что они не умрут в зимние месяцы. Думала, что, скорее всего, умрут. Писала о золотом солнечном свете среди черно-зеленых сосен, и о птичьих песнях, и о мягком мхе под ногами. Писала о том, как Лиза мирно спит в пещере среди богатств, которых им обоим никогда не понять. А когда больше не могла писать, бродила в золотом свете леса, слушая птичьи песни, слушая раскатистый смех, что теперь казался столь прекрасным.

Послесловие

О рассказе. Мы до жути поучающая страна, вечно рассуждаем, как много мы делаем для детей, как их любим, как балуем вседозволенностью, потому что рука не поднимается их обидеть и лишить маленьких радостей жизни. Оруэлл гордился бы нашим двоеречием. У нас столько двойных стандартов, что большинство не успевает прислушаться к нашим же словам и сравнить их с делами. Мне не интересны воображаемые проблемы воображаемых времен; я, видимо, слишком глубоко чувствую этот мир, чтобы выдумывать искусственные, где моя фантазия может все исправить. И этот рассказ я вижу как кульминацию множества разрозненных элементов: одни – большие и задокументированные, другие – малые и личные. Один из них – Чикаго, но всего лишь один и даже не самый важный, просто самый известный. Самое отвратительное в чикаго (а однажды это станет именем нарицательным), что впоследствии больше 10 американцев к одному одобряли меры, предпринятые полицией[76]. Пусть все, кто не поверил в мой рассказ, задумаются над этим числом.

Как оглашенной причиной развода может быть семейный эквивалент такого чикаго, а истинными причинами – лишь пустячные повседневные обиды, так и межпоколенческий разрыв, на мой взгляд, ширится благодаря мелким и повседневным дозам безответственности со стороны взрослых – вот наконец и возникла взрывная ситуация.

Если вы, прилично одетый и с виду обеспеченный член взрослого сообщества, войдете в магазин газировки, лавку с гамбургерами или ресторан и сядете в ожидании обслуживания, то вас обслужат раньше, чем подростков, которые пришли первыми, – даже если вы попросите только чашку кофе или стакан «колы», а они назаказывают дряни на несколько долларов. И это не вопрос экономики. Я видела, как продавщица отворачивается от девочки-подростка с покупкой в руке, которой оставалось только заплатить, чтобы помочь даме средних лет, которая определялась с выбором еще добрых пятнадцать минут. Следующей приняли бы меня, если бы я ничего не сказала. А когда я пропустила ту девочку, продавщица сразу стала грубой и неприветливой. Нельзя показывать уважение к моему преклонному возрасту за счет неуважения к другому человеку. Но такова уж иерархия. Если бы равенство существовало во всем остальном, молодежь бы еще стерпела, но дело в том, что никакого равенства нет.

Равенство перед законом. Ха. Я могу ехать на машине с шумным глушителем, и если меня кто-то и остановит, то лишь для выговора. Мой сын за то же самое получает штраф – причем за рулем моей машины. Да и в судах у меня будет вся юридическая помощь, на какую хватит денег, и государство, в теории, по необходимости предоставит еще. А несовершеннолетний брошен на милость судьи, который наверняка понимает подростков не лучше, чем моя тетушка, старая дева.

Пока молодежь мирится с нашими стандартами, мы их не трогаем, но стоит им установить свои, отличные от наших, как сразу устраивают фурор. Прически, сандалии, мини-юбки (пока Джеки[77] и остальные сделали их более-менее респектабельными) и так далее. «Ну почему они не могут быть как мы» – вот на что на самом деле сетуют школьные советы. Пусть постригутся, оденутся прилично, пьют джин и курят сигареты, но больше – ничего. Мы миримся с тем, что подростки хлещут пиво и что покрепче. Может, и случится где скандал из-за компании тринадцатилетних ребят, застигнутых во время пивной вечеринки, хотя уже к следующим выходным об этом все забудут. Но не дай бог им курить траву! Боже мой, сразу вызывайте ФБР!

На продажу выставляются дома с тремя-четырьмя спальнями, тремя ванными комнатами, двумя гаражами, бассейнами и тому подобным. А спросишь о школах: о, пока там трудятся в две смены, да и прямо сейчас учителя на забастовке, зато у нас лучшие парковки для машин ваших детей. И вот это – любовь?

Видишь за обедом, как бизнесмены шумят все больше и больше, а смиренные администраторы лишь улыбаются. Зато компанию студентов или ребят из старшей школы вмиг выставят за порог. Ветераны зарубежных войн могут захватить город и «бомбить» граждан с верхних этажей пакетами бог знает с чем – а торговая палата будет бороться за привилегию принять их вновь. Молодежь за ту же провокацию ждет отделение для несовершеннолетних.

Прости, Харлан, что-то я разговорилась и могу продолжать в том же духе