Кухарка поневоле для лорда-дракона - Юлий Люцифер

Я медленно выдохнула.

— И рядом с ней стало тише.

— Да.

— Сразу?

— Нет. Не как у нас.

Я подняла на него взгляд.

Он понял.

Конечно.

— Медленнее. Грубее. Через сопротивление. Отец был хуже меня. Жестче. Ближе к краю.

— И она все равно осталась.

— Сначала ее не спрашивали.

Вот эта фраза ударила особенно мерзко.

Потому что да.

Конечно.

Сначала женщину всегда не спрашивают.

Потом удивляются, почему она не благодарна за спасение.

— Дальше, — сказала я тихо.

Он сделал глоток и продолжил:

— Первые недели Мирена была просто больной женщиной под присмотром. Потом — женщиной, которую начали держать ближе к кухням верхнего крыла, потому что после ее еды отец становился тише. Потом — женщиной, которую дом начал замечать.

— Как полезную.

— Да.

— Как же я ненавижу это слово.

— Я знаю.

— Нет, не знаете. У вас для него слишком много мужского спокойствия.

На секунду что-то дрогнуло у него в лице.

Почти боль.

Почти признание, что да, и это он уже понял глубже, чем хотел бы.

— Потом? — спросила я.

— Потом отец влюбился.

Вот так.

Просто.

Без красивых оборотов.

И, наверное, именно поэтому у меня внутри все сжалось сильнее.

Потому что история перестала быть абстракцией окончательно.

— А она?

Он помолчал.

— Да.

— Уверены?

— Нет.

Потом добавил уже тише:

— Но думаю, да. Потому что она не ушла, когда еще могла.

Это была очень женская фраза.

Очень настоящая.

И очень страшная.

Потому что да. Иногда любовь видна не в словах и не в счастливых главах, а в том, что женщина остается ровно на одну беду дольше, чем следовало бы.

— Кто начал первым давить? — спросила я.

Он ответил сразу:

— Совет дома.

— Не внешние роды?

— Нет. Внешние подключились позже. Сначала свои.

— Конечно.

— Потому что свои увидели самое опасное раньше всех.

— Что именно?

Он посмотрел прямо.

— Что рядом с ней отец становился не слабее. Свободнее.

Я закрыла глаза на секунду.

Вот.

Вот где всегда настоящая причина.

Не “она отвлекала”.

Не “она сбивала с долга”.

А то, что мужчина рядом с определенной женщиной начинает жить не так, как удобно дому.

И это для любого рода страшнее пожара.

— И что они сделали?

Он поставил стакан.

Очень аккуратно.

Слишком.

Я уже знала: сейчас будет то, что и спустя годы в нем все еще стоит поперек горла.

— Сначала убеждали. Потом требовали убрать ее из верхнего крыла. Потом стали искать родословную, чтобы вписать ее в удобную зависимость. Не нашли.

— И?

— Тогда начали делать из нее угрозу.

— Колдовство, влияние, вред дому, ослабление крови?

Он чуть кивнул.

— Да.

— Все как всегда.

— Да.

— Ненавижу человечество.

— Это не только твой мир.

Я усмехнулась криво.

— Заметила.

Он подошел к окну.

Постоял спиной.

Потом продолжил:

— Отец сначала сопротивлялся. Не открыто. Не так, как я сейчас. Тогда он еще думал, что сможет сохранить и дом, и ее. Делал уступки. Оттягивал решения. Прятал часть правды. Именно этим и дал им время.

Вот тут я уже почувствовала, как во мне медленно поднимается не жалость.

Злость.

На его отца.

На любого мужчину, который думает, будто любит женщину, пока тянет с выбором до последнего удобного дня.

— Он предал ее трусостью, — сказала я.

Он не обернулся.

— Да.

Я моргнула.

Не ожидала такой прямоты.

— И вы можете это сказать?

— Я обязан это сказать.

Я смотрела на его спину.

На тяжелую линию плеч.

На человека, который слишком хорошо понимал цену этой фразы именно потому, что и сам однажды шел по краю той же ошибки.

И от этого в моей злости вдруг появилась другая примесь.

Страх.

За него.

За нас.

За то, что он, кажется, уже видел слишком ясно, где именно кончается мужская осторожность и начинается предательство без красивых слов.

— Как ее убрали? — спросила я тихо.

Он повернулся.

Лицо стало жестче.

— Через ритуальный совет рода.

— То есть официально.

— Почти.

— Почти?

— Формально это был “временный вывоз ради безопасности дома”.

— Господи.

— Да.

— И отец позволил?

Он закрыл глаза на секунду.

Очень коротко.

— Он отсутствовал в тот день.

— Отсутствовал?

— Его увели на северную границу ложным донесением о прорыве.

Вот.

Вот оно.

Я даже не удивилась.

Слишком уже знала этот дом.

Если хотят отнять у мужчины женщину, сначала уводят самого мужчину туда, где он будет чувствовать себя нужным.

Очень мужская ловушка.

Очень рабочая.

— И кто это устроил?

— Главный голос внутреннего круга того времени. Советник Харрен. И двое его людей. С молчаливого согласия части рода.

— И ваш отец потом их убил?

Он посмотрел тяжело.

— Одного — да.

— Только одного?

— Второй умер раньше, чем отец вернулся. Третий успел уйти под защиту внешнего дома.

Я почувствовала, как во мне все холодеет.

Не от ужаса.

От мерзости.

— То есть даже после ее смерти дом сумел спрятать виноватых?

— Да.

— И потом еще переписал историю.

— Да.

— Ужасно.

— Да.

Я нервно усмехнулась.

— Господи, как же я ненавижу ваши согласия на самое страшное.

— Я тоже.

— Нет. Не так.

Я шагнула к нему ближе.

— Я ненавижу, что вы говорите это так, будто давно живете с ножом под ребром и уже привыкли.

Он смотрел долго.

Потом тихо сказал:

— Так и есть.

И вот после этого я уже не смогла продолжать в том же тоне.

Потому что да.

Он не рассказывал мне красивую семейную драму.

Он вытаскивал из себя собственный старый шрам.

И я это видела.

— А как именно она умерла? — спросила я.

Он не отвел взгляда.

— Телега не доехала до перевала. Официально — нападение на дороге.

— Неофициально?

— Ее добили свои.

Я прикрыла рот ладонью.

Не потому что не ожидала.

Потому что даже ожидаемая мерзость иногда все равно требует секунду тишины.

— Ее нашли?

— Нет.

— Что?

— Тело не вернули.

— То есть даже этого…

— Даже этого.

Он произнес это так, что у меня внутри что-то дрогнуло.

Потому что да.

Иногда самая страшная жестокость не в смерти.

А в том, как потом у