Кухарка поневоле для лорда-дракона - Юлий Люцифер

Ее взгляд после признания.

То, как спокойно она слушала и как резко сжались у нее губы, когда я приняла его имя как свой выбор.

Я медленно сказала:

— У вас уже есть подозрение.

Он не ответил сразу.

А потом:

— Да.

Проклятье.

Вот теперь война становилась действительно открытой.

Потому что если мы правы, следующий удар придет не только через страх дома.

Через женщину, которая знает, как лучше всего ломать другую женщину внутри родового порядка.

И это было, наверное, самым отвратительным из всего.

— Тогда что мы делаем? — спросила я.

Он посмотрел так, что у меня под кожей сразу снова прошел тот самый жар.

Не про желание.

Про решение.

— Теперь мы идем первыми.

И я поняла:

правда Мирены была нужна не только для слез и шрама.

Она была картой.

И теперь мы наконец увидели, куда именно должна лечь следующая трещина.

Глава 38. Разлом требует двоих

После разговора о Мирене воздух в комнате стал другим.

Не тяжелее.

Хуже.

Чище.

Иногда правда не давит.

Она просто срезает все лишнее.

Оставляет только кость, выбор и людей, которым уже поздно делать вид, будто они не понимают, что происходит.

Вот и сейчас было именно так.

Мы с Арденом стояли по разные стороны его стола, между нами лежали украденная книга, память Мирены, след старой линии Харрена и слишком ясное понимание: дальше обороной мы уже не выйдем.

Нас будут жать символами, ритуалами, женским крылом, страхом дома и той древней трещиной, которую этот род веками затыкал чужими телами.

Значит, надо было идти туда, где ложь родилась.

Снова.

— Когда? — спросила я.

Он понял сразу.

Конечно.

— Сегодня ночью.

Я коротко усмехнулась.

— Даже не сомневалась.

— Это плохо.

— Это ужасно.

— Да.

— И все же…

— Да.

Я закрыла глаза на секунду.

Потому что да, именно так у нас теперь и строились решения — от “ужасно” к “идем”.

— Куда именно? — спросила я.

Он развернул карту старого внутреннего крыла.

Не парадного.

Не жилого.

Того, что строят не для жизни, а для сохранения рода: служебные переходы, часовня, церемониальные комнаты, кладовые с тканями, скрытые лестницы, узкие коридоры между стенами.

Я сразу почувствовала неприязнь.

Эти места всегда пахнут не домом, а системой.

— Здесь, — сказал он, касаясь одного темного квадрата под часовней. — Старый брачный зал.

Я подняла брови.

— У вас еще и такой есть?

— Уже давно не используется.

— Поразительно. В этом доме все самое опасное “уже давно не используется”.

— Да.

— Очень бодрит.

Он провел пальцем дальше.

— От часовни к нему идет закрытый ход. Им пользовались только для родовых церемоний. Если ленту подложили туда, если книгу забрали сейчас, если старая линия Харрена и правда ушла в женское крыло и церемониальные службы, то искать надо именно там.

— И вы думаете, они уже внутри?

— Думаю, сегодня ночью они попробуют закончить то, что не успели с окном.

У меня неприятно холоднуло под ребрами.

— То есть все-таки ритуал.

Он посмотрел прямо.

— Да.

— Очень хочется кого-нибудь убить.

— Мне тоже.

— Приятно, когда у нас общее хобби.

Он не улыбнулся.

Правильно.

Потому что в следующие секунды все стало слишком конкретным.

— Ты туда идешь только рядом со мной.

— Арден.

— Нет.

— Я даже не спорю.

Он замолчал на мгновение.

Потом чуть сузил глаза.

— Правда?

— Да.

— Почему?

Я подошла ближе к столу.

— Потому что разлом, ленты, долина и старый брачный зал уже достаточно ясно показали: что бы они ни строили, им нужны мы оба. По отдельности нас уже пробовали. Не вышло. Теперь будут бить в связку.

Он смотрел слишком внимательно.

Слишком… гордо.

Проклятье.

— Не смейте так на меня смотреть, — буркнула я.

— Как?

— Будто я сейчас сказала что-то, за что меня надо поцеловать и взять в заговор.

— А разве нет?

Я закатила глаза.

— Ужасный человек.

— Да.

Мы решили все быстро.

Слишком быстро для людей, которым предстояло лезть в ночное сердце собственного родового кошмара.

Марта должна была держать кухню и верхнее крыло в обычном режиме, чтобы никто не почуял раннего движения.

Яна — смотреть за женским крылом и теми, кто начнет слишком явно суетиться ближе к полуночи.

Начальник стражи перекрывал внешние ходы, но в сам старый зал не входил без сигнала.

Туда шли только мы двое.

И вот это, как ни странно, не вызывало у меня протеста.

Наоборот.

Слишком многое уже было про “двоих”, чтобы сейчас делать вид, будто можно снова разделить опасность на удобные половины.

До ночи тянулось мучительно медленно.

Я пыталась сидеть у себя.

Не вышло.

Пыталась читать книгу с кровавой печатью.

Не помогло.

Пыталась пить чай.

Тот вообще показался издевательством.

В какой-то момент я поймала себя на том, что уже в третий раз поправляю на шее медальон, и сама на себя разозлилась.

— Да хватит уже, — сказала я вслух.

Из соседней комнаты почти сразу донеслось:

— Что?

Я закрыла глаза.

Конечно.

— Ничего.

— Врешь.

— Да.

Пауза.

Потом:

— Иди сюда.

Я не хотела.

Честно.

Потому что знала: стоит мне сейчас увидеть его лицо перед ночью, которая, возможно, станет самой опасной в этой книге нашей жизни, и держаться на одной злости будет уже невозможно.

И все равно пошла.

Глупая.

Очень.

Он стоял у окна.

Без камзола, только в темной рубашке, рукава закатаны, на столе рядом — нож, короткий клинок, перчатки и тот вид тишины, который бывает перед бурей.

Не снаружи.

В человеке.

— Что? — спросила я.

Он посмотрел.

Долго.

Потом подошел.

— Ты слишком тихая.

— А вы слишком быстро это считываете.

— Потому что ты боишься.

— Очень оригинальное открытие.

— И все равно идешь.

— Очень оригинальный спутник.

Он остановился близко.

Не вплотную.

Но уже там, где воздух становится общим.

— Если ты скажешь нет, мы сегодня не пойдем.

Я уставилась на него.

— Что?

— Я не потащу тебя туда только потому, что круг требует двоих.

Вот.

Вот за это его и невозможно было любить без внутреннего членовредительства.

За эту проклятую способность в самый страшный момент дать мне выход, от которого самой же и не хочется уходить.

— Арден.

— Что?