Кухарка поневоле для лорда-дракона - Юлий Люцифер

Сработало.

Ровена выдохнула, нож ушел в сторону, и в ту же секунду Арден уже был рядом.

Он не кричал.

Не рвал на части.

Вообще ничего лишнего.

Просто двинулся так быстро, что у меня взгляд не успел.

Одной рукой отшвырнул нож, второй заломил ей запястье и вывернул из круга так, чтобы она рухнула на колени у самой границы света.

Ровена вскрикнула.

Не громко.

От злости.

От боли.

От унижения.

— Не смей… — выдохнула она.

Арден держал ее так, будто в этом движении уже не оставалось ни капли мужчины, которого можно уговорить, пристыдить или сломать правилами.

Только хозяин дома и дракон, который наконец перестал делать вид, будто его ярость — не часть правды.

— Еще слово, — сказал он тихо, — и я перестану помнить, что ты женщина моего рода.

Вот после этой фразы даже я почувствовала, как по залу прошел холод.

Потому что да.

Он бы не убил ее в злости.

Хуже.

Наказал бы как род.

Как власть.

Как приговор.

И это было страшнее.

— Арден, — сказала я.

Он не посмотрел.

— Что?

— Отпустите ярость.

Очень плохой выбор слов.

Потому что, конечно, ярость он не отпускал никогда.

Он ее носил.

Но понял.

Сразу.

Медленно выдохнул.

Чуть ослабил хватку.

Ровена судорожно втянула воздух.

Я подошла к столу.

Взяла книгу.

На этот раз уже руками.

И обожглась светом не больно, а как будто памятью.

В глазах на секунду вспыхнуло:

женщина в белом у этого же стола;

мужчина напротив;

чаша;

две руки, соединенные не сверху вниз, а навстречу;

и голос, не Элианы, другой:

“Пока вы встали рядом по своей воле, круг держится. Как только один берет другого как вещь — он жрет обоих.”

Я резко выдохнула.

— Черт.

Арден поднял голову.

— Что?

— Я видела еще.

— Что именно?

Я посмотрела на него.

На свет.

На Ровену, стоящую на коленях с ненавистью в глазах.

И вдруг очень ясно поняла:

да.

Вот оно.

Разлом требует двоих не для романтики.

Для баланса.

Род веками пытался превратить это в иерархию, ритуал, принадлежность и доминирование.

И каждый раз получал катастрофу.

Потому что сам ломал то, что должно было держать.

— Круг удерживается только свободной парой, — сказала я.

— Что?

— Не “мужчина рода и женщина под ним”. Не “хозяин и вписанная”. Не “взятие”. Двое. Рядом. Только так.

Ровена резко подняла голову.

— Нет.

Я посмотрела на нее.

— Вот именно. Вашему дому это невыносимо. Поэтому вы и пытались все время сломать форму до удобной вам.

Она рванулась было из рук Ардена, но он удержал.

— Ты ничего не понимаешь, — выплюнула она. — Дом не выживает на мягкости.

— А на сломанных женщинах, значит, отлично выживал? — спросила я.

— Он выживал вообще!

— Нет, — сказала я тихо. — Он просто долго гнил и называл это выживанием.

Тишина в зале стала почти оглушающей.

Потому что да.

Вот и суть.

Не роман.

Не выбор мужчины.

Не чужая в доме.

Старый род, который веками боялся устроить рядом то, что не держится на насилии.

Вот откуда все.

Арден очень медленно отпустил Ровену.

Не совсем.

Оттолкнул к стене и сразу шагнул ко мне.

— Ты в порядке?

— Нет.

— Хорошо.

— Господи, ненавижу, когда вы так отвечаете.

— Но жива.

— Да.

— Значит, пока достаточно.

Проклятье.

Даже сейчас.

Даже в кульминации древнего родового мятежа.

Он умудрялся говорить вещи, от которых мне хотелось одновременно спорить и уткнуться ему в грудь.

Ужасный человек.

— Снаружи, — сказал он.

И только тогда я услышала.

Шум.

Не один человек за дверью.

Несколько.

Голоса.

Чей-то тяжелый шаг.

Чужая суета.

Ровена тоже услышала и усмехнулась.

Криво.

Почти победно.

— Поздно.

Арден повернулся к двери.

— Нет.

Она перевела взгляд на меня.

— Ты правда думаешь, что они примут вашу “свободную пару”? После всего? После долины? После имени? После этой ночи?

Я выдержала ее взгляд.

— Нет.

— Тогда зачем?

Я медленно выдохнула.

Потому что ответ, как ни странно, уже был.

Не из головы.

Из всего, что мы прошли.

— Потому что я больше не согласна быть женщиной, чье место определяется чужим страхом.

Ровена усмехнулась снова.

Но уже без уверенности.

Потому что да.

Вот это она как раз услышала.

И поняла.

Слишком поздно.

Дверь в зал снаружи ударили один раз.

Второй.

Третий.

Старая древесина застонала.

Арден посмотрел на меня.

На книгу в моих руках.

На светящийся знак под ногами.

И я вдруг поняла: да, дальше он не будет решать за меня.

Но и один я уже не останусь.

Ни здесь.

Ни потом.

— Что теперь? — спросила я.

Он подошел ближе.

Совсем.

И ответил так тихо, что это уже почти касание, а не слова:

— Теперь мы выходим отсюда не как их ритуал.

— А как?

Он опустил взгляд на книгу.

Потом снова на меня.

— Как те, кого они не сумели оформить под себя.

Проклятье.

Вот за такие фразы я и любила его сильнее, чем это вообще безопасно в мире, где дверь уже почти ломают.

Я кивнула.

— Ладно.

— Ладно?

— Да. Только если сейчас снаружи толпа старых идиотов и их людей, вам придется держать себя в руках.

Он почти усмехнулся.

Почти.

— А тебе?

— А я давно уже пример плохого самообладания.

— Это правда.

— Не наглейте перед мятежом.

Он не успел ответить.

Потому что дверь наконец затрещала по-настоящему.

И я поняла:

ночь открытого мятежа дошла до своего настоящего лица.

Глава 40. Та, кого он назвал своей

Дверь не просто треснула.

Она уступила.

Старое дерево с тяжелым стоном подалось внутрь, и в проем сразу ворвался холод коридора, свет факелов и люди. Сначала стража внутреннего круга. За ними — двое людей из старших голосов дома. Потом еще лица. И среди них, конечно, Илда.

Не запыхавшаяся.

Не растерянная.

С тем самым лицом женщины, которая уже по шагам поняла: сейчас либо дом окончательно захлопнет старую ловушку, либо впервые за долгое время не получит желаемого.

Ровена сразу выпрямилась у стены.

Боль в руке она скрыла хорошо.

Злость — нет.

— Как вовремя, — сказала она.

Арден шагнул вперед.

Не закрывая меня собой полностью.

Но так, чтобы всем сразу стало ясно: да,