МУР 1951 - Сим Симович

чувствуя, как от ее мягкого смеха оттаивает застарелая корка усталости в груди. — А живопись… это чтобы не очерстветь. Когда изо дня в день видишь людскую подлость и кровь, нужно иметь перед глазами что-то чистое, не замаранное протоколами. Иначе сам превратишься в кусок мерзлого шлака.

Они вышли на высокий берег Москвы-реки, туда, где старая гранитная ротонда Нескучного сада нависала над темным, еще не скованным льдом плесом. Внизу, отражая огни мостов и редких речных буксиров, тяжело и медленно катила свинцовые воды река. На противоположном берегу громадой возвышались корпуса фабрики «Красный Октябрь», а дальше, над зубчатой стеной спящего Кремля, в бархатной темноте горели рубиновые звезды.

Небо над столицей было усыпано редкими, невероятно крупными и яркими звездами, какими оно бывает только в ясные ноябрьские заморозки. Казалось, протяни руку — и пальцы коснутся ледяных алмазных граней.

Майя подошла к парапету, смахнула варежкой снег с перил и замерла, зачарованно глядя на звездную россыпь:

— Посмотрите, Алеша… Как чисто. Будто кто-то вымыл небо ключевой водой. Интересно, зачем они там горят каждую ночь? Ведь внизу почти никто не поднимает глаз. Все спешат, смотрят под ноги, боятся поскользнуться на наледи…

Алексей встал рядом, положив здоровую руку на холодный гранит. На миг в памяти всплыл его далекий двадцать первый век — неоновый, суетливый, залитый электрическим смогом, где настоящих звезд на небе не видели годами. И вдруг из самой глубины души, из пластов прочитанных когда-то книг и прожитых жизней, сами собой пришли строки. Не казенные, не трибунные — тихие, произнесенные вполголоса, почти шепотом, так, чтобы не спугнуть окружавшую их хрустальную ночь:

— Послушайте!

Ведь, если звезды зажигают —

значит — это кому-нибудь нужно?

Значит — кто-то хочет, чтобы они были?

Значит — кто-то называет эти плевочки жемчужиной?

И, надрываясь

в метелях полуденной пыли,

врывается к богу,

боится, что опоздал,

плачет,

целует ему жилистую руку,

просит —

чтоб обязательно была звезда! —

клянется —

не перенесет эту беззвездную муку!

А после

ходит тревожный,

но спокойный наружно.

Говорит кому-то:

'Ведь теперь тебе ничего?

Не страшно?

Да⁈'

Послушайте!

Ведь, если звезды

зажигают —

значит — это кому-нибудь нужно?

Значит — это необходимо,

чтобы каждый вечер

над крышами

загоралась хоть одна звезда⁈

Голос Платонова затих под сводами ротонды, растворившись в морозном воздухе.

Майя не шевелилась. Она стояла, прижав варежки к груди, и смотрела на него широко распахнутыми глазами, в которых дрожали отражения рубиновых кремлевских огней. На щеке девушки застыла крошечная серебряная капля — не от ветра, а от того щемящего, неизъяснимого чувства, которое рождается в человеке, когда слово попадает точно в раненое сердце.

— Маяковский… — прошептала она едва слышно, словно боясь разрушить наваждение. — Но… не тот, которого читают с грузовиков на демонстрациях. Ранний, изломанный, живой… Откуда вы знаете его наизусть, Алеша? Офицер милиции читает стихи о тоске по звездам… Вы не перестаете меня удивлять.

— Память хорошая, — мягко ответил Платонов, с легкой грустной улыбкой глядя на воду. — На фронте, знаете ли, в землянках при коптилках не только уставы штудировали. Иногда хорошая строчка согревала лучше котелка со шнапсом.

Девушка помолчала немного, глядя на темную реку, а затем вдруг тихо, глубоким и чистым грудным голосом запела.

Это не было оперное или эстрадное пение — она пела вполголоса, для себя и для него, старинный городской романс, который в тридцатые годы пели в артистических подвальчиках и на тихих кухнях старой Москвы:

— В лунном сиянье снег серебрится,

Вдоль по дорожке троечка мчится.

Динь-динь-динь, динь-динь-динь,

Колокольчик звенит,

Этот звон, этот звон

О любви говорит…

Ее голос, гибкий и печальный, звенел под каменными арками ротонды, словно серебряная струна. В нем не было балетной вымуштрованности — в нем жила душа девочки, выросшей в переулках Арбата, видевшей войну, эвакуацию, голод и смертный страх, но сохранившей способность звучать чисто и нежно вопреки всему пережитому злу.

Мелодия плыла над заснеженными склонами Нескучного сада, поднимаясь к верхушкам сосен, туда, где сквозь лапы хвои мерцала Большая Медведица.

Когда последний звук растаял в ночи, Майя повернулась к Алексею, сделала шаг навстречу и несмело, с замиранием сердца положила голову ему на плечо, прижавшись щекой к тяжелому сукну пальто.

Платонов бережно обнял ее правой рукой, чувствуя сквозь шерсть шубки частое, живое биение ее сердца. Раненое предплечье больше не болело. В этот миг не существовало ни петровских кабинетов, ни ночных засад, ни призраков силезского золота.

Была только эта тихая набережная, скрип снега под ногами, теплое дыхание девушки на его воротнике и огромный, великий город, укрытый белым саваном покоя под вечными звездами.

В субботу к пяти пополудни в Малом Казенном пахло морозной свежестью, сухим лаком и жареной картошкой с луком, которую тетя Паша щедро шкворчала на общей кухне. Алексей как раз приладил отреставрированный подрамник к подоконнику, любуясь тем, как вечерний синеватый свет ложится на застывшие масляные мазки, когда хлипкая филенка входной двери едва не слетела с петель от сокрушительного удара кованого офицерского каблука.

— Открывай, затворник монастырский, а то косяки вынесу к лешему! — грянул из коридора громоподобный бас, в котором звенела такая бешеная, неуемная энергия, будто за дверью перекатывалась целая артиллерийская батарея на конной тяге.

Платонов даже наган со стола брать не стал — почерк напарника он теперь узнавал за версту.

Едва задвижка лязгнула, в тесную каморку ураганом ворвался Константин Громов. Капитан был великолепен до неприличия: форменная темно-синяя шинель нараспашку, под ней — парадный шерстяной китель с новенькой, сияющей эмалью медалью «За отвагу», сапоги начищены так, что в голенищах отражалась керосиновая лампа, а с перебитого носа наконец-то исчез опостылевший белый пластырь, оставив лишь лихой багровый рубец. Из карманов полушубка у Грача веером торчали две бутылки с золотыми головками фольги — «Советское шампанское» Абрау-Дюрсо, а под мышкой капитан бережно стискивал картонную коробку с тортом из кондитерской гостиницы «Москва».

— Ты чего сидишь сычом, старлей⁈ — Грач с грохотом водрузил припасы на круглый стол, едва не смахнув палитру, сгреб Алексея в охапку здоровой медвежьей хваткой и звучно впечатал троекратный поцелуй в обе щеки. — Война кончилась! Ильина на Лубянке потрошат, Шестаков на пенсию покатился огурцы солить, на нас в управлении пальцем показывают и шепчутся, будто мы из личной охраны товарища Сталина! А ты опять кисточкой в тряпку тычешь? Ну уж нет, шалишь! Сегодня ты принадлежишь не уголовному розыску, а трудовому народу и прекрасной половине советской столицы!

—