МУР 1951 - Сим Симович

— Покой на том свете будет, там выспимся! — Громов уже деловито распахнул створки шкафа, выудил оттуда темно-серый шерстяной джемпер Алексея, вельветовые брюки и бросил все на койку. — Одевайся по гражданке, живо! Нас на Большой Бронной ждут. Помнишь Люську из кордебалета оперетты? Ну, ту самую, что мы в сорок девятом от ростовских щипачей на Маяковке отбивали? У нее сегодня именины! Собралась вся театральная богема, вино рекой, патефон заведен, а бабы… Леха, там такие бабы, что у мертвого генерала ордена на кителе зазвенят! Если мы туда не явимся — они решат, что в МУРе одни старики со сколиозом служат.

Спорить с Грачем в таком настроении было все равно что останавливать руками разогнавшийся бронепоезд. Через двадцать минут, махнув рукой на предписания врачей, Платонов уже сбегал по обледенелому крыльцу во двор, подхваченный под руку неудержимым напарником.

Квартира на Большой Бронной, в старом доходном доме с лепными кариатидами, гудела с самого парадного подъезда. Едва хозяйка — рыжеволосая, зеленоглазая Люся в узком шелковом платье василькового цвета — распахнула дубовую дверь, сыщики с головой окунулись в пьянящий, жаркий водоворот праздника.

В комнатах с высокими лепными потолками стоял густой сизый туман от тонких папирос «Казбек», пахло духами «Красная Москва», пудрой, мандариновой цедрой и жареным гусем с яблоками. На полированном столике надсадно крутился тяжелый черный диск патефона, выводя хриплый, манящий фокстрот Петра Лещенко, а посреди гостиной под аплодисменты гостей лихо отщелкивал чечетку молодой актер театра Вахтангова.

— Костик! Явился, разбойник! — завизжала Люся, повиснув на шее Громова и осыпая его щеки пудрой. — А мы думали, тебя опять в засаду упекли на трое суток! Кто с тобой? Боже мой, девочки, посмотрите, какого орла нам милиция доставила!

Из глубины залы, лениво покачивая узкими бедрами, к ним шагнули две подруги именинницы.

Одну звали Тоней — высокая, статная брюнетка с короткой стрижкой волнами и насмешливыми, бархатными глазами, певшая второе сопрано в радиокомитете; вторую, тоненькую блондинку с ямочками на круглых щеках и копной золотистых кудрей, звали Клавой. Клава тут же стрельнула в Платонова лукавым взглядом из-под подведенных ресниц и звонко, серебристо рассмеялась:

— А старлей-то скромный! Глаза серые, плечи косые, а молчит, будто государственную тайну прячет. Вы танцуете, Алексей? Или только протоколы умеете составлять?

— Смотря под какую музыку, Клава, — улыбнулся Алексей, чувствуя, как от тепла комнаты и женского смеха спадает застарелое напряжение последних недель. — Под военные марши не очень ловко выходит, а под фокстрот — могу попробовать, если ноги мне не отдавите.

— Это я-то отдавлю⁈ — всплеснула руками девушка. — Да я в хореографическом училище три года у станка со слезами стояла! А ну, пойдемте к столу, пока мальчики все цыплят табака не растащили!

Следующие четыре часа слились для Платонова в один яркий, шумный, искрящийся карнавал, какого он не знал за все время своего пребывания в этом суровом послевоенном теле.

Стол ломился: хрустальные лафитники с прозрачной, как слеза, «Московской» водкой сменялись тяжелыми кувшинами с терпким темно-рубиновым «Киндзмараули»; рядом с тарелками соленого каспийского судака высились горки розовой севрюжины, маринованные рыжики в сметане и домашние пироги с вязигой. Грач был душой компании. Капитан сыпал фронтовыми байками, перевирая детали так вдохновенно, что дамы то охали, прижимая ладошки к декольте, то покатывались со смеху, опрокидывая бокалы.

— И вот ползем мы, значит, под Кенигсбергом, — заливал Костя, обнимая за плечи хохочущую Тоню и картинно размахивая вилкой с наколотым грибом. — Ночь, грязь по уши, нейтралка простреливается через каждый метр. И тут мне шепчут: «Костя, если нас сейчас ракетой осветят — притворись дохлым кабаном, у тебя комплекция подходящая!» Я только хрюкнуть успел — а с немецкой стороны уже пулемет полосует…

— Врешь ты все, Громов, — добродушно отбивался Платонов, чокаясь с Клавой тонким бокалом с шипучим золотистым мускатом.

Алкоголь разливался по жилам ровным, мягким жаром. Раненая рука в тепле почти перестала ныть, а когда патефон заиграл медленное, тягучее танго «Утомленное солнце», Клава сама потянула Алексея в центр залы.

Она прижалась к нему гибко, податливо, положив голову на его здоровое плечо. От ее волос пахло миндальным мылом и дождем, шелк платья скользил под пальцами сыщика, и в этом плавном кружении среди дыма и смеха не было никакой фальши. Это была жадная, неистовая тяга к радости — то особое свойство людей, переживших страшную войну и знавших настоящую цену каждому мирному рассвету.

Потом были споры об искусстве, чтение стихов в углу у рояля, звон разбитой кем-то хрустальной рюмки «на счастье» и бесконечные тосты.

Когда Тоня принесла из кухни медную пепельницу и распечатала свежую пачку папирос «Дюбек», Грач вытащил одну толстую гильзу и решительно сунул ее Платонову прямо в петлицу:

— Закуривай, Леха! Бросил он, ишь ты, праведник выискался! В такой вечер не закурить — бога гневить! Девчонки, дайте огня офицеру!

Алексей повертел в пальцах папиросу с золотым ободком.

Запах хорошего турецкого табака щекотнул ноздри знакомым, сладковатым соблазном. Сыщик чиркнул трофейной бензиновой зажигалкой, прикурил, затянулся глубоко, до самого донышка легких — и закашлялся от непривычной густоты дыма под дружный хохот дам.

Голова приятно закружилась. Тот старый, мучительный зуд никотиновой ломки растворился; сизый дымок лениво поплыл к лепному плафону, смешиваясь с ароматами праздника. Иногда, чтобы остаться человеком, нужно было позволить себе быть слабым и не думать о том, что завтра снова придется надевать броню.

Веселье начало стихать лишь к пяти часам утра.

Уставшие гости перебрались на широкие диваны: кто-то тихо дремал, укрывшись плюшевым пледом, Люся с Вахтанговцем на кухне вполголоса напевали цыганские романсы под гитарный перебор, а Клава уснула прямо в кресле у рояля, трогательно подложив теплую ладошку под щеку.

Грач тронул Платонова за рукав:

— Пошли, старлей. Проветримся. Воздуха надо, а то голова чугунная стала.

Они вышли через черную лестницу на открытый пожарный балкон четвертого этажа, нависавший над глубоким колодцем московского двора.

Свежий предутренний воздух ударил в лицо ледяной, отрезвляющей волной.

Москва на пороге рассвета замерла в той редкой, величественной тишине, которая бывает в столице лишь перед первым гудком заводских смен. Небо на востоке, за темными силуэтами бульварных лип, уже подернулось бледной, пепельно-сиреневой полосой. Снег на железных крышах фосфоресцировал холодным голубым светом, редкие желтые огоньки керосиновых фонарей у подъездов казались крошечными свечками, а внизу,