Космика: Падение с Земли 1-8 - Александр Владимирович Тюрин

перегретого двигателя, а пробиваемый космическими раздолбаями вакуум? Как без этого всего вписаться в божественный ветер и выполнить сверхценную миссию пилота? Да и вообще, долго ли я протяну, будучи такой отличной мишенью. Чтоб ухлопать меня, не надо даже ракеты расходовать, достаточно дробовика.

И кроме того, как появились нечаянно воздушные нити, так и истают. Поведешь себя не по правилам, и даже взмахнуть крылами не успеешь — сразу башкой в пол. Вот человечество в лице своих лучших представителей сколько пудов говна съело, чтобы добраться до электрической силы. Зато уж как добралось, как схватило — не отнимешь. Абсолютная надежность.

Я ощутил присутствие империи, почувствовал ее глубокие пульсы. Мысли втянулись обратно в голову, Космика руками-протуберанцами коснулась моей защитной оболочки — и завертелся мой индивидуальный смерч. Он кинулся на воздушную полянку и моментально разнес в клочья: крушить — не строить. Я, как замечтавшийся циркач, кувыркнулся вниз, положив конец номеру. Хорошо хоть на мелководье оказался, раз-два саженками, и я уже на бережке. Все, на сегодня решил больше не играть: карты крапленые, партнер — шулер. Прощай, озеро. Надеюсь, свидимся при более благоприятных для меня обстоятельствах.

Не было тех проклятий врагам, которых я случайно не вспомнил, когда, преодолев забор, тащился по колющемуся беспорядочному лесу. Особенно запомнилось такое: “Чтоб вас больше никогда не пустили в сортир и кормили только старым горохом”. Тряпка на ноге набухла от крови, голова опухла от боли. Тяжелый ветер гулял во мне, как в стакане. Добраться до какой-нибудь дороги или сгинуть в лесу — не было других граней на костяшках, бросаемых судьбой. Причем “сгинуть” казалось более подходящим для меня вариантом, потому что немного погодя совсем перестал соображать, где я уже шлялся и где нет. Анима, правда, сообщала безучастно мой курс и исчисляла пройденный путь, но от этого легче не становилось — я ее тоже возненавидел. Приходилось биться только за то, чтоб не вернуться обратно к озеру. Но все равно заворачивал назад. Может, был в этом элемент наваждения — ведь столько раз брал я ориентир на какого-нибудь лесного великана, а потом испарялся он куда-то. Болото оказалось у меня вначале слева, спустя какое-то время справа и, наконец, спереди! Я так для себя решил: лучше стать симпатичным лесным скелетом, у которого из глаз тянется брусника, а изо рта приветствует земляника, чем в очередной раз бороться с невыносимыми искушениями.

И вот почва, захлюпав, принялась тормозить до полной остановки мои еле движущиеся колени, запас грозных выражений начал истощаться, умные мысли навсегда распрощались с неуютной для них головой, АТФка уже не вылезала из митохондрий, гормоны затаились в эндокринной системе. В соответствии с потоком несчастий я стал загибаться и пропадать. И когда уже редкий березняк зашумел надо мной отходной молитвой, к этому бормотанию вдруг присоединился знакомый мне звук — один к одному журчание воды, текущей в унитазе. Так поет только двигатель спускаемого модуля. Тут у меня для начала умеренное горе — никак четверка злыдней рыщет по следу, чтоб не перепоручать природе уничтожение моих потрохов, а развлечься самой. Потом слабенько замерцало во тьме — вдруг К250, Бурелом, не скурвился, как остальные, и пытается меня выковырять из этой параши?

И вот надо мной задрожал воздух, потом появилось расплывчатое пятно. Вскоре маскировка была снята и я увидел модуль, похожий на палку колбасы. Наконец люк типа “глаз” раскрылся и… показалась проклятая физиономия Крюка. Нашли-таки. А как сопротивляться? Испортить воздух в упор? Несолидно для кшатрия.

— Что-то не слышу приветственных речений,— сказал он и получил в предательскую харю порцию грязи.

Харя сразу же скрылась, я только успел услышать: “Разве так шутят? Нет, он теперь псих… разложение мозга…” Тут же модуль протянул свою знаменитую руку с тридцатью пальцами и, как я ни закапывался в грязь и ни прятался под корни, выудил меня за ногу. Достал, будто марсианского жука. Через полминуты я уже валялся в кабине, закованный в кандалы, принайтованный к переборке, прикрытый прозрачным футляром. Клетка из неявной стала явной, роль диковинного гада за мной сохранилась. Ну, сейчас мучить будут — ведь и сам я жукам из чистого баловства крылышки отрывал, не задумываясь об их личностях. Представься возможность — обязательно бы извинился перед ними.

Крюк и Кнопка были тут рядышком и о чем-то шептались, поглядывая на меня. Кресло пилота повернулось, и я увидел К250. Кто он сейчас, уже кукла или еще свой парень Бурелом?

— Ну что, допутешествовался, Штеккер? Зверствовать будешь или поговорим нормально?

— Чувствую, захомутали и тебя. Век свободы не видать, если вру,— всплыли откуда-то слова раннего Финогенова.

— Может психоадаптационных таблеток пережрал, вот и принимает нас за каких-нибудь инопланетных монстров? — посоветовался Бурелом с Крюком.

— Не знаю, пережрал он или перепил, но кажется мы его надолго потеряли,— отозвался негодяй-перевертыш.

— А может и навсегда,— как бы в шутку добавила Кнопка.

— Терять решили… да грохните вы меня по-человечески. Не по ботинкам влупите, зануды, а в башку.

Тут Бурелом сделал вид, что заметил мою искалеченную ногу, скомандовал кибердоктору, который сунул ее в заживитель и стал пускать в меня всякие инъекции. Так у злодеев тоже принято: залечить, а потом изничтожить по всем правилам. Ну, а вдруг Бурелом не совсем плохой? Аура у него вполне наша. Впрочем у остальных тоже, но это дело оборотни умеют выправлять.

— Бурелом, а Бурелом. Вдруг ты еще нормальный. Тогда бей своих товарищей в упор, чтоб не встали. Оглуши их хотя бы. Вон как затылками удачно подставились. Сегодня в полночь я им доверился, и вот что из этого вышло. Крюк сам в меня палил, никому не перепоручил.

— Может у него из-за раны заодно и воображение воспалилось? — всполошился разоблаченный Крюк.

— Не ерзай,— предупредил я его,— сейчас К250 с тобой разберется. Не он, так я. Когда нога заживет, уложу тебя одним ударом и во время церемонии прощания спущу в сортир, украшенный розами.

— А я тебя двумя ухайдакаю, но сейчас,— огрызнулся неумытый перевертыш с мордой, все еще заляпанной моей грязью.

— Ну и