Фантастика 2026-133 - Хелена Руэлли

уже одетая в свое дешевое платье. Но не одна. Напротив нее, тяжело дыша и расстегивая жилет, сидел толстый, лоснящийся от пота купец с сигарой в зубах. Его жирная рука уже лежала на ее колене. Адель смотрела на купца с привычной, усталой покорностью, но, когда увидела меня в дверях, ее лицо исказилось. Не удивление. Стыд. Жгучий, болезненный стыд. Она резко отдернула колено, как от огня, вскочила. Профессиональная маска рухнула, обнажив растерянность и что-то еще... надежду?

«Мсье?» – ее голос дрогнул. – «Вы... вы что-то забыли?» В ее взгляде читался немой вопрос и укор самой себе.

Мир рухнул. Не с грохотом, а с тихим, ледяным щелчком в голове. Иллюзия рассыпалась в прах. Это была не Елена. Это была Адель. Девушка из борделя. Которая принимала клиентов. Которая сидела сейчас с этим вонючим, жирным человеком и... и которой стало мучительно стыдно, что я это увидел. После той ночи.

«Что я делаю? Совсем спятил?»

Мысль пронзила его, как ледяная игла. Я искал Елену в чужих глазах, в чужих телах. Пытался подменить живую, недостижимую любовь бледной тенью, купленной за деньги. Хотел спасти одну, чтобы заменить другую. Это было безумием. Оскорблением и к памяти о Елене, и к этой несчастной Адель.

Я не мог на ней жениться. Не мог вписать ее в свою жизнь. И даже если бы мог… она была не Еленой. Она была собой. Со своей судьбой, которую я не в силах был изменить одним порывом.

«Она бы не вышла замуж, если бы не любила графа». Мысль, жестокая и освобождающая, пронеслась в голове. «Она сияла от счастья. Она выбрала его. Она счастлива. Пусть будет счастлива. А я… я должен отпустить».

Я молча посмотрел на Адель, в ее глазах мелькнула растерянность и что-то похожее на мольбу. Я нежно, как тогда ночью, коснулся ее щеки, чувствуя, как она вздрогнула.

«Прости,» – прошептал я так тихо, что услышала, наверное, только она. Повернулся и вышел. На улицу. В слепящее июльское солнце. Боль была еще там, под ребрами. Но она была… другая. Не рвущая, не требующая немедленного действия. Она была печальной. Тяжелой. Но… своей. Принятой.

И вместе с болью пришло странное, слабое, но упрямое чувство: «Это не конец. Любовь еще будет. Обязательно будет. Но настоящая. Не замена, не отражение. Своя».

Я медленно побрел обратно к постоялому двору. Тибаль стоял у ворот конюшни, прислонившись к косяку, курил трубку. Его взгляд, острый и оценивающий, встретился с моим взглядом. Он ничего не спросил. Просто кивнул, выпустив клуб дыма. Рядом, в тени, переминались с ноги на ногу Пьер и Люк. Жан сидел на скамейке, чистил ружье, но взгляд его тоже был прикован ко мне. Они ждали. Они волновались. Они были моим братством.

Я подошел к ним. Остановился. Попытался улыбнуться. Получилось криво.

«Все нормально,» – сказал я, и голос мой звучал хрипло, но твердо. – «Просто… дураком побыл.»

Пьер хлопнул меня по плечу так, что тот чуть не качнулся. «Бывает, Принц! Главное – вовремя очухаться!»

Люк молча кивнул. Жан убрал ветошь. Тибаль усмехнулся уголком губ и стукнул трубкой о каблук сапога.

«Иди поешь, солдат. Скоро в путь. Дорога ждет.»

Я зашел в прохладную сень постоялого двора. Боль была со мной. Но она больше не правила мной. Она была частью меня. Как шрам. Как память. А впереди… впереди была дорога. И жизнь. Где место для новой любви еще не было занято.

[ image18 ]

Глава 19: Шрамы и тени

Конь подо мной мерно покачивался, сливаясь с ритмом дороги. Мы выдвинулись на рассвете, оставив за спиной городок у переправы – клубок запахов, случайных улыбок и ледяного щелчка в душе. Физически мы двигались вперед, уносимые копытами по пыльной трассе. Эмоционально же... казалось, часть меня осталась там, в душной комнатке с решетчатыми ставнями, наблюдая, как жирная рука купца ложится на колено девушки с лицом моей мечты.

Внешне – спокоен. Рука уверенно держит поводья, спина прямая, как и подобает солдату. Внутри – хрупкость перегоревшего стекла. Каждый стук копыт по твердой земле отдавался глухой болью под ребрами. Не острой, не рвущей, как прежде, а тяжелой, ноющей. Как шрам, который только начал стягиваться, и любое неловкое движение напоминает о его существовании.

Всплывали образы. Непрошеные, навязчивые. Золотистые волосы Адель в утреннем свете, ее взгляд – сперва растерянный, потом полный жгучего стыда. И поверх него – вечное, невозмутимо-спокойное лицо Елены, каким я видел его в последний раз в саду ее поместья. Две тени, сплетенные в одну мучительную галлюцинацию. «Прости...» Шепот, унесенный ветром там, на пороге. Кому я это сказал? Адель? Елене? Себе? Черт побери, это было безумие. Безумие, на которое меня толкнула боль. Тибаль был прав. Жестоко прав.

Я украдкой наблюдал за своими братьями по оружию. Они чувствовали. Как иначе?

Тибаль ехал чуть впереди, его обычно развязная посадка в седле сегодня казалась более собранной. Он не оглядывался часто, но его внимание, как щуп, периодически возвращалось ко мне. Не назойливо, но ощутимо. Старший сержант, потерявший когда-то родного брата и нашедший странную замену во мне, «Принце», чувствовал мою рану. И молчаливо стоял на страже, готовый в любой миг прикрыть – словом или делом.

Пьер, обычно неиссякаемый родник глупых шуток и солдатских баек, сегодня щедро сыпал остротами, но они были... аккуратными. Обходили острые углы, не касались женщин, не лезли в душу. Он бросал реплики в воздух, больше для Люка или просто для шума, чтобы заполнить тягостную тишину. Его привычный хлопок по плечу, когда мы остановились напоить коней, был не таким оглушительным, а скорее... ободряющим.

Люк, наш тихий следопыт, был молчаливее обычного. Его глаза, зоркие и привыкшие читать землю как книгу, были прикованы к дороге, к опушкам леса. Он что-то искал. Или кого-то? Его молчание было не просто отсутствием слов, а напряженным вниманием.

Жан... Жан погружен в себя. Он ехал чуть сзади, его мощная фигура в седле казалась монолитом. Но взгляд его, обычно прямой и немного угрюмый, был устремлен куда-то внутрь, в собственные тени. Что его гложило? Воспоминания о доме? Свои чувства к умершей семье? Или что-то иное? Он чистил ружье утром с каким-то особым усердием, будто вымещал что-то на металле и дереве.

Дорога вилась меж холмов, то ныряя в тенистые дубравы, то выныривая на солнцепек. Пейзажи были живописны – сочные луга, перелески, синева далеких гор на горизонте. Но красота эта сегодня казалась настороженной.