Фантастика 2026-133 - Хелена Руэлли

А теперь… всё кончено. Она принадлежит другому. Графу де Виллару. Я помнил сплетни. Молодой повеса! Он – муж. Тот, кто имеет право на ее улыбку, ее тело, ее имя у алтаря. Той, кому я уже никогда не смогу ничего доказать. Мои подвиги, мои стальные мускулы, мое бесстрашие в бою – все это превратилось в жалкую кучку пепла перед этими несколькими строчками.

Свет померк. Тусклый свет лампы в комнате утех стал казаться погребальным. Звуки жизни за дверью – шепот, смех, скрип кровати – стали плоскими, чужими, раздражающими. Весь мир сжался до листка бумаги на полу и до ледяной пустоты внутри, где раньше пылала надежда. Теперь там зияла черная бездна невосполнимой потери.

«Не успел».

Я сжал кулаки так, что костяшки побелели. Боль сменилась жгучей, бессильной обидой. На кого? На отца, приславшего весть? На Елену, выбравшую другого? На судьбу, так жестоко подшутившую? На самого себя – за то, что не стал сильнее, храбрее, лучше, быстрее? Я не знал. Знать было бессмысленно. Значение имела только эта сокрушительная, окончательная потеря. Мой маяк, моя недостижимая звезда, ради которой я горел все эти месяцы, погасла. Навсегда.

Я сидел на краю кровати в комнате борделя, моя мощная, накачанная спина была сгорблена, голова опущена. В глазах, привыкших к боевой хватке, не было ничего, кроме бездонной, немой боли. Боль от осознания: я опоздал. Все мое мужество, вся моя борьба, вся моя большая, трудная победа над собой – оказались напрасными в главном, единственно важном для меня деле. Я стал мужчиной. Сильным, умелым, желанным. Но для кого?

Дверь приоткрылась. На пороге стояла Кларисса, ее улыбка, готовая расцвести приветствием, замерла, увидев мое лицо. «Шарль? Что случилось? Ты... ты как будто похоронил кого-то...» – ее голос прозвучал неуверенно в гнетущей тишине комнаты. Но я не ответил. Я не мог. Я был разбит.

Пепел надежды осел в комнате утех. Шарль сломлен. Что дальше? Его путь только начинается...

Поддержите историю:

Поставьте лайк, если глава задела за живое.

Добавьте книгу в библиотеку, чтобы не пропустить продолжение.

Подпишитесь на меня, чтобы первыми узнавать о новых главах!

Спасибо, что читаете! Ваша поддержка вдохновляет.

[ image15 ]

Глава 16: Пир во время чумы

Боль не ушла. Она засела где-то глубоко под ребрами, холодным, тяжелым камнем. Письмо лежало на дешевом столике в комнате «Веселой Лодочки», смятое и влажное от моих пальцев, как талисман проклятия. Я не ушел после прочтения. Я остался. Остался в этом удушливом, сладком плену, где можно было попытаться утопить ледяную пустоту внутри.

«Веселая Лодочка» стала моим убежищем. Не убежищем от мира, а от самого себя. От той правды, что выжгли слова: «Вышла замуж… Сияла от счастья…» Я остался здесь не за наслаждением, а за забвением. За возможностью на миг выжечь эту пустоту огнем чужой страсти, засыпать под чужой лаской, раствориться в дыхании, не пахнущем морем и садами ее поместья.

И девушки… Они были ангелами моего падения. Словно почувствовав мою боль сквозь натянутую улыбку и искусственный жар, они окружили меня не просто профессиональной лаской, а какой-то почти материнской, жадной нежностью. Кларисса, Мирей, рыжеволосая Жозефина с глазами, как лесные озера, – именно они решили, что будут со мной. Они отстранили других девушек мягко, но твердо: «Он наш. Только наш». И они кружили вокруг меня, как изголодавшиеся мотыльки у тепла.

Они сменяли друг друга в моей комнате. Пока одна нежилась в моих объятиях, пытаясь лаской и теплом заполнить бездну, другая дремала тут же на стуле или приносила прохладное вино. Потом они менялись. Их нежность была нежной, дольше, искреннее, чем требовал их промысел. Они ласкали мои волосы, целовали виски, шептали утешения, не спрашивая о письме – они видели тень в моих глазах.

Я отдавался этому потоку, стараясь ответить им той же нежностью, той лаской, которую копил для нее. Я дарил ее щедро, отчаянно, как будто, отдавая ее им, я мог хоть на миг стереть из памяти образ Елены под венцом с чужим мужчиной. Я целовал их запястья, шептал глупости, гладил волосы – все то, о чем мечтал сделать с ней. И это приносило минутное облегчение, сладкое опьянение, в котором боль притуплялась, становясь глухим фоном.

Три дня. Три дня я не вылезал из комнат «Лодочки». Мадам Гислен сначала хмурилась, видя, как ее лучшие девушки толпятся у моей двери, забыв о других клиентах. Но брошенный ей на стол тяжелый кошелек с моим месячным жалованьем (я не считал) заставил ее лишь буркнуть: «Только чтоб не помер тут, Принц. Дом – не больница». Дни слились в череду томных полумраков, шепота, жарких объятий и коротких, тяжелых снов, где смешивались образы: волосы Клариссы на моей груди и Елена в подвенечном платье, улыбающаяся ему.

Я не помню, как меня нашли. Помню только, что я лежал, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла чужими духами, и не мог пошевелиться от слабости и душевного изнеможения. В комнате царил полумрак, воздух был спертым, сладковато-тяжелым. Рядом дремала Мирей, ее рука лежала на моей спине.

Дверь с треском распахнулась. В проеме, залитый светом из коридора, стоял Тибаль. Он казался огромным и нереальным в этом удушливом мирке.

«Ну что, Принц, планируешь тут корни пустить?» – его голос, обычно насмешливый, сейчас звучал резко, как удар кнута. Он шагнул внутрь, бегло окинул взглядом комнату, меня, сонную Мирей. В его глазах мелькнуло что-то – не гнев, а скорее… тревога? Разочарование?

Мирей проснулась, испуганно прикрылась простыней. «Месье Тибаль, он… он нехорошо себя чувствует…» – пробормотала она.

«Вижу, вижу,» – Тибаль грубо схватил меня за плечо и дернул вверх. Мое тело, изможденное бессонницей и душевной смутой, отозвалось протестующей слабостью. «Вставать, солдат! Три дня – срок вышел для любой похмельной отлучки, даже такой… сладкой.»

Я попытался что-то сказать, но голос предательски сел. Я лишь мутно посмотрел на него.

«Что с ним?» – Тибаль резко повернулся к Мирей, которая съежилась.

«Письмо, месье Тибаль,» – прошептала она, кивнув на смятый листок, валявшийся на тумбочке рядом с пустой бутылкой вина. «Он прочел… и как подменили. Мы… мы старались, как могли…» В ее голосе звучала искренняя жалость.

Тибаль нахмурился. Он шагнул к тумбочке, грубо схватил письмо. Его глаза пробежали по строчкам – сначала бегло, потом медленнее, задерживаясь на роковых словах.