Служба продолжается - Вильгельм

вывел через ход, который сам раньше считал глухим. Если завтра кто-нибудь скажет, что ход был на обычном плане, ему понадобится моя тетрадь. Я её взял, когда оба мастеровых уже прошли в люк.

— Я спрашивал о вашей ответственности за задержку.

— Согласен на неё. Но прошу оставить точную последовательность.

Гребнев оставил. Он не повышал голоса. Возле стола лежали листы с часами разных приборов, и он требовал, чтобы каждый указал, по каким именно считал минуты. Мичман Ростовцев вёл вторую запись; все поправки свидетели подписывали сами. Разбор не был судом, хотя люди выходили из комнаты с таким же чувством. Главный вопрос пока не имел ответа: как закрыть опасный путь, не убив тех, кто спустится проверять.

Оболенский пришёл с плечом в повязке. Он назвал момент отмены работ, последовательность распоряжений и сообщил, что о боковом ходе узнал сначала от Плеханова, затем получил подтверждение Ковалёва. Гребнев попросил уточнить промежуток между первым докладом и своим приказом открыть перегородку. Офицер сопоставил два показания часов, признал расхождение и не пытался убрать его красивой формулировкой.

— Вы считаете задержку оправданной? — спросил капитан.

— До подтверждения — да. Мы бы вывели людей на незнакомый проём в смежной камере. После подтверждения действовал сразу.

— Если бы подтверждения не было?

— Искал бы другой путь. Вероятно, опоздал бы. Я понимаю.

Андрея вызвали после него. Гребнев предварительно получил записку Бельской о допустимой длительности допроса, прочёл её и указал стул. Андрей остался стоять по привычке и почувствовал, как левая нога отзывается старой болью.

— Садитесь. Это врачебное условие, — сказал капитан. — Мне нужен свидетель, который дойдёт до конца собственных слов.

Андрей сел. Гребнев не спрашивал, герой ли он вчерашней аварии. Его интересовало, как Андрей различил боковой ход и почему пошёл к стене после прямого запрета. Первое можно было объяснить наблюдением: изменившееся расстояние, ритм насоса, холодный шов. Второе объяснялось хуже.

— Я решил, что иначе их не успеют вывести.

— Вам сообщали расчёт времени?

— Нет.

— Значит, решали по ощущению.

— Да.

Гребнев поставил короткий знак в протоколе. Из этих ответов Андрей уже слышал предстоящий вывод. Он мог добавить, что оказался прав. Два человека через перегородку вышли. На стене была именно нужная заклёпка. Только правота после события не могла придать его нарушению заранее законного права вести других.

— Я не отдавал Малинину приказ, — сказал он.

— Вы указали рабочему место, когда он выполнял приказ начальника отойти от зоны. В условиях аварии подсказка человека, которого сочли специалистом, превращается в приказ легче, чем вы думаете.

Андрей вспомнил, как Малинин остановился возле его руки. Не из-за испуга. Он ждал указания, доверив Андрею точность, которой тот сам не был уверен.

— Тогда я нарушил больше, чем казалось, — сказал он.

— Это не уменьшает того, что вы увидели шов. Обе записи войдут в дело.

В коридоре ожидал Карпов. По уставной привычке он не входил в офицерскую комнату без вызова, хотя вчера командовал страховкой лучше многих. Андрей не спросил, кого тот винил в смерти Нестерова. Карпов сказал сам:

— Я бы его снова пустил за Чесноковым. И снова велел бы после спасения лечь. Во второй раз он туда не лез. От этого легче не становится.

— Он был у порога по разрешению.

— Знаю, чей приказ подписан. Я о приказах сейчас не говорю.

В части, где потеряли матроса, всё ещё существовал день. На кухне ждали, кто получит горячее первым; с поста требовали новые листы парольных отзывов; у доктора было семь больных, которым Нестеров не мог уступить очередь. Карпов пошёл раздавать смену, потому что его люди не должны были стоять сутками лишь для того, чтобы выразить горе.

Вещи погибшего разобрали при двух свидетелях. На казённом ремне нашлась жестяная пуговица, одна из тех, что он вчера искал у входа в штольню. На подкладке куртки Дарья когда-то вышила маленькую букву «С», чтобы не перепутать форму после стирки. Карпов не умел сказать, можно ли прислать ей куртку такой, как она есть. Дождался Бельской. Доктор посоветовала не зашивать прореху в кармане без спроса семьи: там лежало письмо, которое сыну, возможно, захочется однажды увидеть. Письмо упаковала она сама.

Перед казармой тянулась короткая очередь за выписками. Матрос 2-й статьи Прохор Рыжов попросил внести его в смену у насосов вместо заболевшего товарища. Он не знал Нестерова близко, но вчера тот дал ему колечко для ремонта фонаря. Рыжов говорил так, будто в ответ должен выполнить полезную работу. Карпов отказал: работа у насосов сейчас только по двойному допуску; желание расплатиться за маленькую услугу не является квалификацией. Рыжов ушёл помогать повару и к вечеру, по словам повара, действительно оказался нужен.

Тучкова занималась свидетелями отдельно от инженерного осмотра. Из её указаний следовало, что часть показаний о белой складке несовместима только на плоском плане. Если смотреть на последовательность сигналов, люди могли описывать разные стороны одного изменившегося пространства. Гребнев попросил не делать это оправданием всякой ошибки зрения. Она согласилась и честно внесла в приложении собственную временную потерю ориентации. Рапорт учёного, который не скрывает ненадёжности своего прибора, приобрёл вес именно там, где мог показаться слабым.

После обеда Андрей встретил Оболенского у складского входа. Оба пришли без назначения: офицер проверить новую охрану, Андрей — отдать Сомову дополнительный рисунок стены. Между ними стояли три пустых бочки и бумага, на которой ни одна линия не пересекалась точно под прямым углом.

— Хотите мне что-то сказать? — спросил Оболенский.

— Хотел передать схему. Держите.

— Не о схеме.

Андрей убрал лист в папку. Разговор у штабного стола начался бы с чинов и приказов. Здесь можно было говорить как двоим людям, каждый из которых видел спасение, а потом смерть того же матроса.

— Вы задержали выход, — сказал он. — Не из упрямства. Чтобы не погубить тех, кто мог бы пойти туда на мой голос. Я понимаю.

— Тогда почему вчера шли сами?

— Потому что мне показалось, что времени уже нет. И потому что привычка решать быстрее старшего у меня сильнее здравого смысла, когда рядом кто-то под завалом.

Оболенский посмотрел на него внимательно.

— У вас было старшинство?

— В моём флоте. Старший мичман. Не ваша ступень и не ваш закон.

— Мне объяснили разницу. Но моряк, которому доверяли людей, должен помнить, что в чужой части их уже доверили другому.

Андрей хотел ответить, что спасённые рабочие едва ли сочли бы это важным. Подумал о Малинине, остановившемся возле заклёпки. Слова остались при нём.

— Помню теперь.

— Не достаточно помнить после, — сказал лейтенант. — Надо до того, как ногу поднимете.

В обычный день он мог