Серебряная Элита - Дани Франсис

– Заткнись! Заткнись! Заткнись, заткнись, заткнись, заткнись заткнись заткнись заткнисьзаткнисьзаткнисьзаткнись…

Вены у нее на руках сверкают серебром, сияние движется, словно под кожей мечутся светлячки… или нет, не движется. Мерцает. Вспыхивает и тут же гаснет, вспыхивает – гаснет. Как будто ее замкнуло, думаю я. Короткое замыкание тела и сознания.

Женщина на соседней кровати молча вонзается ногтями в собственные виски. В отличие от предыдущей, у нее на запястье вытатуирована черная лента – подтверждение, что она мод. Красной ленты нет.

Я скольжу взглядом по рядам кроватей – по тем из них, что заняты. Татуированных пациентов немало, а вот красных лент нет ни у кого. Это не рабы.

Но все они моды. По крайней мере, большинство. Не у всех серебрятся вены, но, может быть, это потому, что кто-то сейчас не использует свои способности. А у тех, у кого вены видны, они мигают, как неисправные лампы дневного света.

– Рен! – слышится от двери недоуменный голос Кейна.

Не обращая на него внимания, подхожу к следующей кровати. На ней лежит, вытянувшись и глядя пустыми глазами в потолок, темноволосый юноша. Меня он, как видно, не замечает. Дальше – привязанная пациентка бормочет что-то бессвязное:

– В саду с окнами, но я видела, когда он видел, иногда в горах Генри, а дальше никто. Когда она умерла, а потом вместе воды для Керен…

Чушь какая-то.

Полная палата сумасшедших, чем дальше, тем безумнее.

– Дарлингтон! – А это голос Форда.

Я поворачиваюсь к двери.

– Что это? – спрашиваю я у лейтенанта.

Странно сказать, но в его глазах читается сочувствие.

– Что это такое? – повторяю я. – Почему они здесь?

– Они «расколоты».

Вдруг меня осеняет. Вспоминаю, как давным-давно мы с Джимом сидели на поляне в Черном Лесу и он объяснял, что происходит с теми, чье сознание недостаточно прочно, чтобы выдержать наши способности. Тогда я не совсем его понимала. Каким образом способность открывать тропы и связываться с чужими разумами может разрушить твой собственный? Что значит «чтеца мыслей могут захлестнуть чужие мысли, так что он перестанет отличать их от своих»?

Но теперь люди с расколотым сознанием окружают меня со всех сторон, их целая палата – и у меня ноги подкашиваются от страха. Страха, от которого невозможно отмахнуться. А если бы мой мозг оказался недостаточно силен? Что, если бы я оказалась в каком-то подобном месте?

«Но почему они здесь?»

Этот вопрос заставляет меня задуматься. В самом деле, почему? К психическим болезням на Континенте отношение не слишком терпимое; Генерал полагает, что лечить сумасшедших – пустая трата ресурсов. Расколотое сознание, пожалуй, больше всего похоже на шизофрению; однако на Континенте редко встретишь шизофреника. Генерал не терпит психически больных даже среди примов – зачем же оставлять в живых и держать в больнице обезумевших модов?

– Почему бы просто их не уничтожить? – спрашиваю я у Ксавье, но, снова взглянув на дальнюю стену палаты, нахожу ответ на свой вопрос.

Холодильник.

Замороженные образцы крови.

Цунами ужаса захлестывает меня.

– На них ставят эксперименты?!

– Понятия не имею, что здесь происходит, – отвечает он. – Да и не мое это дело. У нас свое задание. Пошли, Дарлингтон.

Я неохотно поворачиваюсь к «расколотым» модам спиной. Делаю три шага к двери, как вдруг одна пациентка, не привязанная к кровати, хватает меня за плечо и начинает вопить. Дикий, нескончаемый, пронзительный крик, от которого кровь стынет в жилах. Пытаюсь вырваться, но она вцепляется мне в руку, царапает обломанными ногтями.

В дверях появляются трое в белых халатах, спешат к нам, стараются оторвать от меня больную.

– Все нормально, Элинор. Все хорошо. Успокойся, все хорошо!

Двое медбратьев ведут ее к кровати, а третья, мощная женщина с руками как бревна, сердито поворачивается к нам.

– Убирайтесь отсюда! – рявкает она. – Плевать мне, из какого вы блока. Вам здесь не место!

Судорожно втягиваю воздух, сердце готово вырваться из груди. Она права: мне здесь не место. Это не для меня. Эта комната скорби не имеет ко мне никакого отношения. Бегу к двери, мысленно молясь о том, чтобы со мной такое никогда не случилось. Чтобы не пришел день, когда я не смогу закрыть тропу или отличить чужие мысли от собственных.

В памяти звучат слова, произнесенные в тот день Джимом: «Знаешь, пташка, наши способности – не всегда дар. Иногда это проклятие».

_______

В конце концов находим склад контрабандистов. Ксавье вызывает подмогу из Золотого Блока, чтобы устроить в этом месте засаду. Но после того, что я видела в больничном подвале, все прочее кажется бессмысленным. По дороге на аэродром прямо на глазах у Ксавье и Кейна связываюсь с Адриенной, рассказываю о палате с «расколотыми». В ее ответе звучит отвращение, но неожиданно для меня она совсем не удивлена.

– Знаю.

– Что значит «знаю»?

– Такие места есть по всему Континенту. Ничего нового. Наши силы опасны, не все могут с ними справиться.

– И это дает Генералу право ставить над ними опыты?

– Разумеется, нет.

– Убила бы его! – беззвучно рычу я.

– Держи себя в руках, Рен. Не мечтай стать огнем, что сожжет этот мир. Твое дело – подносить растопку.

В вертолете, когда мы пристегиваемся, Кейн поворачивается ко мне:

– Ты как, пастушка? В порядке?

– Мне не понравилась эта операция, – ровным голосом отвечаю я.

– Хотел бы я посмотреть на того, кому такое нравится!

– Когда бываешь на периферии, – добавляет Адриенна, – держи глаза и уши открытыми. Кстати, хотела тебе сообщить: наше расследование по казни Джулиана Эша официально приостановлено.

– Что там расследовать? Его прикончили, конец истории. – В моем голосе звучит горечь.

– До нас дошли слухи, что в тот день в толпе находился «поджигатель».

Стараюсь вдохнуть – и не могу.

– Мы попытались проверить это утверждение, но пока все нити ведут в тупик. Ты была там в тот день. Видела, что произошло?

– Нет. Как и говорила Тане: я заметила, что в какой-то момент расстрельная команда повела себя странно, словно растерялась, но непохоже было, чтобы кто-то их контролировал.

Наконец мне удается вдохнуть, но воздух входит в легкие с шумом, почти со всхлипом, и Кейн, придвинувшись ко мне, берет меня за руку.

– Дарлингтон, послушай меня, – говорит он мягко. – То, что мы видели… ну да, жуткое зрелище, не поспоришь. Но все же постарайся выкинуть это из головы.

– Постараюсь, – отвечаю я вслух.

А мысленно говорю:

– Если в тот день там и был «поджигатель», единственное, что могу сказать точно, – это была не я. Если вы к этому клоните.

– Да нет, мы уже знаем, что это не ты.

Вот так так! Откуда