Серебряная Элита - Дани Франсис

– Речь не только о наблюдении и слежке. Кросс со своими людьми…

– Кросс?

– Капитан Редден, – поспешно поправляюсь я, – только что объявил, что отправляется туда вместе с двумя рядовыми из Элиты. Деталей миссии не сообщил.

– Знаешь, когда они там появятся?

– Нет, но, видимо, скоро. Пожалуйста, передайте Гриффу, чтобы был осторожнее! Тану я предупрежу сама.

– Нет. Не надо.

Во мне закипает негодование.

– Но она моя лучшая подруга!

– У тебя нет больше ни друзей, ни подруг, ни родных – никого, кроме Сопротивления.

От возмущения я не нахожу слов.

– Ты отвечаешь перед Адриенной, – продолжает Деклан. – Отвечаешь перед подпольем. Все, что узнаешь в Элите, сообщаешь нам. Если мы решаем, что эту информацию необходимо передать куда-то еще, передаем ее сами. А ты все, что узнала, держишь при себе. Поняла?

Я закусываю губу.

– Поняла.

Но когда он обрывает связь, решаю, что ничего я не поняла. Что страшного случится, если я предупрежу Тану и Гриффа об операции Серебряного Блока в Хамлетте? Кому повредит, если они станут осторожнее?

А если не предупрежу и с ними случится беда – никогда себе этого не прощу.

Так что, ни секунды не сомневаясь, я открываю тропу к Тане.

_______

– Дерьмо, а не задание, – говорит мне Кейн несколько дней спустя.

Я усмехаюсь, глядя на его унылую физиономию. Мы сидим в гостинице в Округе С, в однокомнатном номере с двумя кроватями. Торчим здесь уже три дня, и с оценкой Кейна трудно не согласиться: не задание, а ерунда какая-то.

Серебряная Элита продолжает меня разочаровывать.

Все, что мы делаем с самого приезда в округ, – рыскаем в поисках сведений по разным убогим заведениям или ждем, пока Форд пообщается с очередным своим информатором. Точнее, Ксавье. Своих бывших инструкторов мы теперь называем по именам, хотя я к этому еще не привыкла.

Я откидываю голову на спинку кресла и погружаюсь в свой мини-комм.

– А он симпатичный.

– Кто?

Касаюсь экрана, и на нем всплывает чеканное лицо Джаспера Рида.

– Да, ничего так, – соглашается Кейн.

– Но ты лучше, да?

– Конечно, лучше!

Досье Рида я изучила уже вдоль и поперек. Интересный мужик. Похоже, готов работать на любого, кто больше платит. Нет ничего опаснее человека, чья лояльность меняется, как флюгер на ветру. Любопытно и то, что его сеть поставляет контрабанду в Беззаконные Земли. Верующим, о которых законопослушные граждане по большей части ничего не знают, да и знать не хотят.

Нахожу в комме фотографии лагеря Верующих, который силы Серебряного Блока разгромили полгода назад. Их обнаружили в подземных пещерах в Округе G.

– Тебе не бывает их жаль? – вырывается вдруг у меня. – Верующих?

– О чем это ты?

Я стучу по экрану, чтобы спроецировать фото.

– Эти люди… они просто хотят, чтобы их оставили в покое. Иногда я спрашиваю себя, стоит ли навязывать им законы и правила, придуманные Генералом?

Кейн, нахмурившись, раздумывает над моими словами:

– Это не нам решать. Наше дело – подчиняться приказам.

– Но они просто пытаются жить так, как хотят.

– И воруют у Системы.

Развивать тему не стоит – иначе рискую навлечь подозрение на себя, так что пожимаю плечами и, махнув рукой в воздухе, заставляю проекцию исчезнуть.

По счастью, от объяснений, почему я вдруг преисполнилась сочувствия к Верующим, меня избавляет голос Ксавье в наушнике:

– Получена информация! – сообщает он. – Выдвигаемся!

_______

Здешняя больница – невзрачное серенькое здание. В сравнении с высокотехнологичной, сверкающей хромом и стеклом больницей в Санктум-Пойнте выглядит она просто жалко. В Пойнте целых две регенерационные камеры; здесь же, похоже, обходятся варварской медициной Старой Эры. Предлагают рудиментарные трансплантаты сердечной мышцы, когда в столичных лабораториях давно уже выращивают новые сердца. Должно быть, Система считает, что местные жители перебьются. Пусть идеальные новые сердца достаются элите – а с этих хватит и пересадки чужих органов, которые организм запросто может отторгнуть.

Информатор Ксавье сообщил, что Рид устроил в этой больнице перевалочный пункт для контрабанды; помогают ему работники, имеющие доступ к складу медикаментов в подвале. Мы с Кейном заходим в подвал с одной стороны здания, Ксавье (в одиночку) – с другой. Крадемся по длинному коридору; над головами у нас потрескивают флуоресцентные лампы – на мой вкус, слишком громко. Звук такой, как будто они готовы в любую минуту взорваться и устроить пожар.

Наши шаги, приглушенные вытертым линолеумом, эхом отдаются от бетонных стен. Информатор сообщил, что днем здесь никого нет, что медикаменты привозят и вывозят по ночам; однако я крепко сжимаю револьвер и настораживаюсь, когда коридор перед нами разветвляется. Мы с Кейном молча обмениваемся взглядом. Так же не говоря ни слова, разделяемся, и каждый идет дальше своим путем.

Я иду осторожно, всматриваюсь в каждую тень. В воздухе висит запах дезинфектанта.

Вдруг мое внимание привлекает тихий звук. Какое-то бормотание из-за закрытой двери впереди.

Я касаюсь уха.

– Кондор, здесь признаки жизни!

В двери застекленное окошко. Заглядываю в него – и хмурюсь. Внутри люди.

– Бескрылая Голубка, доложи обстановку! – слышится в наушнике голос Форда. Черт бы побрал дурацкий позывной, приклеившийся ко мне со времен учебы!

– Лейтенант, здесь люди.

– Людей мы не ищем. Мы ищем медикаменты.

– Знаю, но… здесь…

Трудно описать… нет, трудно даже понять то, что я вижу. Эти люди… Некоторые пристегнуты ремнями к больничным кроватям, руки скованы наручниками. На больных не похожи – скорее, на чрезмерно возбужденных. Один пациент в серой больничной рубахе бродит мимо окна взад-вперед.

Я берусь за дверную ручку и тяну, хоть и понимаю, что этого делать не стоит. Дверь поддается. Жду воя сигнализации – но ничего не происходит.

Я забываю о своей цели. О миссии. Вхожу в просторную комнату – в палату, полную людей в серых рубахах. Их здесь человек двадцать. Одни лежат, другие ходят, но никто из них не обращает на меня внимания. У дальней стены стоят шкафы и еще, кажется, холодильник. Через застекленную дверцу я вижу мензурки с кровью и флаконы с какой-то прозрачной жидкостью.

Затаив дыхание, подхожу к постели изможденной черноволосой женщины, что лежит на боку, скорчившись и обхватив тонкими пальцами колени. Когда я приближаюсь, она широко раскрывает глаза, но, кажется, меня не видит. Может быть, чувствует. На ее лице, прежде лишенном всякого выражения, проступает отчаяние.

Она начинает говорить. Точнее, бормотать. Повторяет одно и то же.

– Заткнись. Заткнись. Заткнись. Заткнись. Заткнись!

С хныканьем зажимает уши ладонями и начинает раскачиваться на кровати.

Сердце у меня останавливается, когда замечаю ее руки. Вены.

Она