Помещица - Алёна Цветкова

Я вздрогнула и посмотрела по сторонам. Все молча внимали словам батюшки, и в их глазах горел совершенно незнакомый мне свет.

Между тем священник продолжал:

— В Писании сказано: «Вы — боги». Не в гордыне своей, а в том, что каждому из вас дан великий дар — Свобода Выбора. Господь не сотворил вас скотом бессловесным, за которого пастух решает, где пастись. Он сотворил вас со творцами. Перед Чашей нет ни барина, ни мужика — есть только Душа и её ответ. И знайте: грех — это не только ослушание. Самый тяжкий грех — это зарыть свой талант в землю. Жить в невежестве, в грязи и лени, оправдывая это «судьбой» или «долей» — вот истинное богоборчество!

В голове шумело… Это определённо совсем не то, что я слышала в храмах раньше. Ни слова про покорность, смирение и готовность терпеть…

Отец Гавриил обвёл взглядом притихшую толпу. В свете ёлочных свечей его глаза казались лихорадочно блестящими, почти пророческими. Он повысил голос, и тот зазвенел под сводами бального зала:

— Многие говорят вам: «Грамота — от лукавого, машины — от беса». Ложь! Разум — это Божья искра. И тот, кто бежит от знаний, бежит от Самого Создателя. Если ты можешь сделать свою землю плодородной, а детей сытыми и здоровыми, но не делаешь этого из лени или страха — ты предаёшь Бога в себе!

Мужики замерли, боясь шелохнуться. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Не ждите милости от неба, если сами не приложили рук, — жёстко отчеканил священник. — Ибо спасение не в поклонах, а в том, чтобы встать в полный рост и взять на себя ношу хозяина своей жизни. Не раба, а Человека!

Он на мгновение замолчал, давая словам осесть в душах, и вдруг его лицо смягчилось, а голос потеплел:

— С Рождеством Христовым вас, дети мои! С праздником света, который прогоняет тьму — и в небе, и в разуме. Идите, празднуйте!

Он поднял тонкую руку и медленно, широким крестом благословил притихший зал — и в этом движении его маленькой ладони было столько веской, спокойной власти, что даже самые рослые мужики в задних рядах невольно склонили головы.

А Саша, выждав короткую паузу, резко хлопнула в ладоши и, радостно улыбаясь, позвала всех, заставляя вспомнить, что мы собрались здесь, чтобы повеселиться:

— А теперь все дружно встанем в хоровод! Ребята, хватайте родителей — пусть тоже попляшут с нами!

Все тут же отмерли и засуетились, окунувшись в атмосферу праздника.

ГЛАВА 101

Я отошла в сторону. В голове всё ещё звучали слова отца Гавриила, и я чувствовала себя немного растерянной. Всё же вокруг меня не прошлое, а другой мир, хотя в обычной жизни отличия я не замечала. Но, может быть, здесь вера немного другая, не такая, как у нас? Может, я зря избегала церкви, как чёрт ладана? Ну, потому что слова батюшки легли на моё собственное мировосприятие так хорошо и гладко, что я не чувствовала ни малейшего отторжения.

— Ох, и рискует наш батюшка, — я не заметила, как сзади подошла хмурая и встревоженная Груня. — Сколько раз я говорила ему, чтоб поостерёгся. Если до Саратовской епархии дойдёт, что именно он тут проповедует…

Она вздохнула и покачала головой.

— То что будет? — решила уточнить я.

— В лучшем случае отправят на исправление в самый глухой монастырь, а в худшем его ждёт тюрьма, каторга, а то и вовсе лишение сана, — тяжело вздохнула она.

— То есть то, что он говорил, — решила уточнить я, — это не норма? Обычно священники говорят по-другому?

Груня удивлённо взглянула на меня:

— Ох и умеете вы, Лариса Дмитриевна, поставить меня в тупик такими вопросами, как этот. Невольно начинаешь думать, что доктор был прав, и у вас проблема с головой…

Я поморщилась. Ну да, вопрос странный, если вспомнить, что законы Божьи являются обязательным предметом при обучении не только крестьян, но и дворян. А я, вообще-то, закончила институт благородных девиц. Не говорить же Груне, что это была не я.

— Давайте оставим мои умственные способности в покое и поговорим про священника.

— Да что про него говорить-то ещё? — пожала плечами Груня. — Если не перестанет нести это их «народническое» слово — дождётся. Они ведь, эти молодые, думают, что Христа можно на службу людям поставить, а власти такого не прощают. Для них это — чистый бунт.

Я на миг замолчала, переваривая услышанное. В голове всплыли какие-то смутные воспоминания про народничество, хождение в народ и про то, как власти боролись с этим движением, видя в нём угрозу… Вероятно, наш батюшка был именно из таких. Вот, значит, за какое вольнодумство его сослали в моё поместье!

И если кто-то настучит, чему именно он учит моих крестьян, то, как пить дать, отправят в мою школу самого ревностного служителя «ненародной» церкви, дабы исправил он то, что удалось изменить батюшке Гавриилу в душах моих крестьян. И будет тот говорить, чтоб мужики терпели и смирялись, вместо того чтобы работать и стремиться к лучшему.

А оно мне надо?!

Я вдруг поняла, что этот молодой мальчишка-священник нужен мне точно так же, как свобода моих крестьян от круговой поруки общины. Потому что я даю мужикам возможность менять свою жизнь, а он — желание. И для меня важно, чтобы он нёс «народное» слово, выпалывая из людей покорность и смирение… Пусть местные думают, что, лишившись этих качеств, люди автоматически становятся бунтовщиками, но я-то знаю, что между двумя крайностями находится золотая середина, в которой и будет жить большинство.

— Груня, — позвала я компаньонку, которая, видя, что я прекратила разговор, собралась уходить. И когда она повернулась, спросила: — Мы должны что-то сделать, чтобы защитить нашего батюшку от Саратовской епархии…

Она на миг задумалась и кивнула:

— Думала я об этом. Храм надо строить… Земли выделить… Можно те самые, что сейчас принадлежат общине. Чиновники только рады будут избавиться от проблемы выморочных земель. А епархия за такой кусок земли и за новый храм на многое глаза закроет.

— Храм — недешёвое удовольствие, — нахмурилась я. — Но если это единственный выход, то придётся принять его… Вы же видели, Груня, как его слово отзывалось в мужиках… И