"Фантастика 2026-192". Компиляция. Книги 1-21 - Никита Киров

– Почему ты не взял его из моих рук?

Он снова вздохнул и поднял голову.

– Я не мог. Это ритуальный кинжал. Вместе с этим кинжалом женщина вручает мужчине всю себя, без остатка. И если он его примет… Это перед богами.

– Ой. Я не знала, – испуганно пробормотала я.

– Я понимаю. Потому и попросил его положить.

Кажется, Альгидрас был смущен не меньше меня.

– А теперь это не работает? Ну… то есть… я ведь не вручила тебе всю себя, так? Я же просто положила… – зачастила я.

Он резко замотал головой. Хотелось бы думать, что уверенно, а не отгоняя сомнения от всех присутствующих.

– А ты… Я понимаю, что не имею права спрашивать, но ты… принимал уже ритуальный кинжал?

Он на миг сморщил переносицу и только потом кивнул, не глядя на меня.

– Подожди, но… ты ведь говорил, что у тебя не было жены.

Мало того, что мне до сих пор восемнадцать лет казались весьма несолидным возрастом для брака, так он еще и сам говорил.

– Я и не говорю, что у меня была жена. Этот ритуал не имеет отношения к людскому союзу.

– Прости, я все равно не понимаю. Но мучить тебя мне неловко, – закончила я, хотя многое бы отдала сейчас, чтобы узнать подробности.

Альгидрас снова посмотрел на Серого, который опять принялся рыть громадную яму в земле. Клад он там ищет, что ли? Вот что с того, что я бы успела его помыть? Грязнуля лохматый!

– У многих народов есть ритуалы посвящения, – медленно произнес Альгидрас, и я повернулась к нему. – Мальчик становится мужчиной. У хванов это союз перед богами со жрицей.

Боже, как неловко-то вышло. Вот куда любопытство меня завело. Я поплотнее закуталась в шаль, кашлянула, а он продолжал, словно не замечая моего смущения:

– Нож – часть ритуала. Женщина вручает себя своему мужчине.

Теперь настала моя очередь неловко тереть нос.

– А жрица одна для всех?

Альгидрас как-то странно отреагировал на мой вопрос. Он не то чтобы дернулся, но весь словно напрягся. При этом я вдруг поняла, что вообще не чувствую сегодня его эмоций. Все-таки он как-то научился закрываться.

– Несколько, – размыто ответил он.

– Понятно.

Мы замолчали. Альгидрас внимательно разглядывал Серого, который был похож на домашнего питомца голема, а я думала о том, что жрица – это же не жена. Это славно. Потому что в момент, когда Альгидрас ответил, что использовал ритуальный нож, я вдруг поняла, что чувствую что-то подозрительно похожее на ревность. Когда он сутки назад скороговоркой перечислял мне факты своей биографии: жены нет, детей тоже, равно как и невесты, – я почувствовала смутное удовлетворение. Тогда я не придала этому значения, но сейчас, когда в истории появилась женщина, которая могла бы многое для него значить, я напряглась не на шутку.

Славно, что все так разрешилось. Жрица. Обряд. Его же все проходят. Я покосилась на хванца, скользнув взглядом по закушенной в задумчивости губе. Интересно, а он целовался со жрицей? Это входит в часть обряда? Или же нет? Ведь, если допустить, что он не врет, кроме этой самой обрядовой жрицы у него не было никаких серьезных отношений. Потому что вдруг оказалось, что он не любимый младший сын старосты, а ребенок, рожденный против всех законов и принятый в семью от безысходности. Вряд ли он был любимцем девушек. Мне было неловко за такие нелепые мысли, но при этом я понимала, что если всерьез начну обдумывать все то, что сегодня узнала, то скоро свихнусь. Я не могла принимать смерть и боль так обыденно, как делали это они, и не была уверена, что когда-нибудь смогу. Потому и думала обо всяких глупостях, цепляясь за них с упорством помешанной.

– Миролюб сказал, что ты хорошо владеешь ножом, – проговорила я. – Ты тоже сказал, что Харим тебя научил; почему же свирские воины говорят, что ты плох в бою?

Альгидрас вынырнул из задумчивости и посмотрел на меня, а я поняла, что ляпнула.

– То есть я хотела сказать, что они так… про ближний бой. Прости.

Альгидрас неожиданно усмехнулся:

– Ну так они правы. Я и правда не боец. Я хорошо стреляю из лука. Но это бой на расстоянии. В ближнем бою здесь бьются на мечах, топорах или кулаках. От ножа против кольчуги пользы чуть. Есть неприкрытые места: запястья, ноги, лицо. Но то на словах. На деле же – лишь метнуть. Это тоже издали. Для топора и меча во мне нет ни роста, ни силы. Я, наверно, что-то смогу, но на деле, думаю: я вправду худший воин из дружины Радимира.

– Ты не обиделся?

– На правду?

– А у меня еще для тебя кое-что есть, – решила я сменить тему.

Альгидрас нервно рассмеялся и пробормотал по-хвански что-то рифмованное.

За последние полчаса я слышала больше хванской речи, чем за все эти недели.

– Что ты сейчас сказал?

– Детская потешка. В ней обращаются к духу моря, чтобы он успокоил волны и они перестали выбрасывать на берег сокровища.

Я улыбнулась:

– Знаешь, хванская речь очень красивая. Похожа на песню.

Он посмотрел на меня и тоже улыбнулся.

– Никто так не говорил.

– Потому что вы тут все только о войне да о войне. А я бы хотела выучить твой язык.

Сказав это, я вдруг с удивлением осознала, что и правда хотела бы.

– Я говорю на нескольких, – продолжила я и только тут заметила, что Альгидрас весь подобрался, словно в моих словах было что-то плохое. – Что опять не так?

– Не нужна тебе хванская речь. На ней никто не говорит больше. Я – последний в роду. Да и то, как видишь, хванец я только наполовину. И, видят боги, не на лучшую.

– Зачем ты так?

В словах было столько неприкрытой горечи, что мне захотелось заткнуть уши, а Альгидрас жестко продолжил:

– И женщина учит язык мужчины, только когда ее отдают в его род.

Он смотрел на меня так, будто я должна была это знать.

– Я не знала об этом. Спасибо, что сказал.

– На здоровье, – прозвучало в ответ, и он отвернулся.

Я разглядывала напряженный профиль, чувствуя пустоту и злость. И впервые за сегодняшний день эти эмоции были не только моими.

Достав из сумки свиток, я положила его на перила и ушла в дом, тихо прикрыв за собой дверь. Альгидрас даже не пошевелился. Я ушла, но никакая сила не заставила бы меня сейчас спрятаться в покоях Всемилы, из которых не было возможности увидеть крыльцо. Не знаю, понимал ли Альгидрас, что я наблюдаю, и насколько его это волновало, но он стоял неподвижно довольно долго. Снова поднялся ветер, и теперь его порывы трепали незастегнутую куртку хванца и отросшие за последние недели волосы. Я смотрела на застывшего юношу и думала о том, что, насколько бы