"Фантастика 2026-192". Компиляция. Книги 1-21 - Никита Киров

здесь повсюду, и я впервые жалею, что улицы здесь ночью освещены так ярко. Я потеряла из виду Ту, что не с людьми. На окраине уже все кончено. Только тут и там лежат изувеченные тела. Я бегу мимо них, стараясь не смотреть, потому что боюсь узнать тех, кого знала всю жизнь.

Ноги сами несут меня к храму, потому что я знаю, что это самое безопасное место на всей земле. Но еще издали вижу, что двери храма сорваны с петель, а у подножия широких ступеней лежит главный жрец, который еще вчера говорил мне, что дурное мы задумали, что боги никогда не благословят наш союз детьми, а когда я ответила, что дитя уже в моем чреве, жрец лишь отвернулся и сказал, что я потеряла разум. Но он был неправ. Вчера разум был со мной. Я почти теряю его только сейчас, глядя на тело главного жреца, пробитое насквозь тяжелым копьем. Я возношу благодарность богам за то, что не вижу его лица, – лишь седые волосы, намокшие от свежей крови. Мимо его тела по земле тянутся глубокие борозды, словно здесь тащили что-то тяжелое, и я прижимаю руку к животу, снова борясь с приступом тошноты, когда понимаю, что Священный шар не смогли снять с алтаря и им пришлось тащить тяжелый каменный алтарь по земле. И боги не защитили.

Если боги так разгневались на нас с младшим сыном старосты, то за что же они карают весь род хванов? Почему позволили забрать Святыню? Впрочем, мне тут же приходит на ум, что Святыня не нужна пустому храму и безлюдному острову, потому что сегодняшнюю ночь нам не пережить. На меня накатывает оцепенение. «Без Святыни земля не может быть святой», – стучит в висках, и я медленно бреду на центральную улицу, удивляясь, что в деревне наступила тишина. Мне уже не страшно. Я только не могу поверить, что все кончилось. Все кончилось, а я еще жива. И только повернув на площадь, я понимаю, что ничего не кончилось. Все еще только начинается. Я вижу жителей деревни и понимаю, что нас осталось очень мало. Едва треть. А ведь было несколько сотен. Я очень надеюсь, что хоть кому-то удалось укрыться в домах, но тела на улицах и сорванные с петель двери убивают эти надежды.

Напротив стоят чужеземцы. Их не сосчитать. Я не слышу, что они говорят старосте, только вижу, как он на миг замирает. Здесь очень светло. На площади слишком много света для того, что предстает перед моими глазами. Мне хочется погасить часть фонарей силой мысли, но, конечно же, ничего не выходит. Чужак снова что-то говорит. Наверное, это их вождь. Он весь покрыт кровью, и я чувствую, как меня снова тошнит. В последние дни меня все время тошнит, но я уже почти привыкла. Я вдруг вспоминаю о том, что так и не сказала младшему сыну старосты, что ему удалось обмануть суровых богов. А сейчас это бессмысленно, потому что богов обмануть нельзя. Боги все равно заставят за все заплатить. Мне только хочется увидеть его живым. В последний раз. Еще хочется проститься, но я понимаю, что он может быть одним из тех тел, мимо которых я пробежала, зажмурившись. И я молюсь богам, чтобы они позволили ему дышать. Позволили увидеть солнце. Ведь он – их сын. Пусть всего наполовину. Я не молюсь о себе или о своем дитя. Чувствую, что в этом уже нет смысла. Я молюсь за него. И слезы текут по щекам от безысходности. Так же, как у всех наших женщин, оставшихся в живых.

Я подхожу к краю толпы, останавливаюсь чуть поодаль от женщин и детей. Даже сейчас я не приближаюсь к ним: не имею права. Нас больше, чем мужчин. Наверное, потому что мы прятались, а не дрались. Не считая Той, что не с людьми. Я не вижу ее среди нас: людей слишком много, но разум подсказывает, что она не стояла бы среди хванов. Могла бы стоять поодаль. Но ее нет. И отчего-то сердце сжимается от боли. Я смотрю на заплаканных женщин. Многие из них в исподнем, дети и вовсе голышом. Я пытаюсь отыскать взглядом внуков старосты, но со своего места не вижу ни одного. Сердце вновь щемит при мысли об Азиме, которого так любил младший сын старосты. Вновь отыскиваю взглядом самого старосту: высокого, смелого, с седой копной волос и гордой осанкой. Он о чем-то говорит с чужеземцами. Я не слышу. Вижу лишь, что с каждым словом его спина напрягается все сильнее. Он ранен, но почему-то я думаю, что каменеет он не от боли, а от слов чужеземца. Я вижу, как на старосту в тревоге оборачивается его старший сын. Он тоже ранен: на лице разводы крови. Братьев рядом с ним не видно, и мне хочется кричать от ужаса и безысходности. Я снова молю богов, не желая верить, что они останутся глухи. Каждый раз, сжимая ритуальный кинжал, я обращаюсь к ним, они слышат меня, я знаю. Они не могут не услышать сейчас. Пусть он живет! Пусть он дышит!

Боги слышат и на этот раз, потому что в толпе происходит какое-то шевеление и вперед выходит один из хванов. Он идет прямо к вождю чужеземцев, и мое сердце замирает в груди, а потом начинает колотиться в ушах, потому что… он жив. Да только до женщин доходят переданные условия чужаков. Добровольная жертва за всех. Староста отправил своего младшего сына умереть за тех, кто сейчас стоит рядом со мной. За меня, за это еще нерожденное дитя. И мне хочется закричать от ужаса, но из горла вырывается только невнятный хрип, мир плывет перед глазами, и единственное, что еще держит меня здесь, – его лицо. Я молю, чтобы он поднял взгляд, но он смотрит прямо перед собой. Лишь когда к нему подходит человек в красных одеждах и что-то выкрикивает, схватив за плечо, он вскидывает голову и над площадью звенит его голос:

– К оружию!

Я вижу, как он выворачивается из-под руки чужеземца и успевает выхватить кинжал из сапога и даже ранить ближайшего к нему воина, но короткий меч пронзает ему плечо, и больше я ничего не вижу, потому что все принимаются разом двигаться и кричать. Чужеземцы вновь начинают убивать, и больше спасения ждать неоткуда. Я чувствую острую боль в спине и еще успеваю взмахнуть ритуальным кинжалом, уже понимая, что не причиню чужаку, появившемуся передо мной, особого вреда. Кинжал вспарывает кожу на его щеке, и я закрываю глаза, чтобы не видеть его оскаленного лица. Мир взрывается болью.

Я резко села на постели, и комната перед глазами сделала немыслимый кульбит. Желудок подскочил к горлу, и я едва успела скатиться с кровати и дотянуться до ночного горшка. В висках невыносимо пульсировало, пока меня выворачивало наизнанку. Ночная рубашка насквозь промокла от пота.

В покои вбежала встревоженная Добронега и, увидев меня, начала метаться по дому, греметь крышкой котла, горшками на полке, приговаривать, что я, видать, простыла под этим дождем, спрашивать, не съела ли я чего на торгах. А я смотрела в одну точку и понимала, что только что пережила последние часы жизни хванов. И видела его, совсем не похожего на себя теперешнего. И еще… я на несколько минут превратилась в ту, что была частью его жизни.

И только когда Добронега помогла мне натянуть свежую рубашку и забраться в постель, я поняла, что Альгидрас так и не успел узнать, что почти стал отцом. И я понятия не имела, что мне теперь делать.