Идеальный шторм - Себастьян Юнгер

Карта

ПРЕДИСЛОВИЕ

ВОССОЗДАТЬ последние дни шестерых людей, пропавших в море, оказалось задачей с очевидными трудностями. С одной стороны, я хотел написать полностью документальную книгу, способную стоять на собственных ногах как журналистская работа. С другой — я не хотел, чтобы повествование задохнулось под грузом технических подробностей и домыслов. Я обдумывал идею слегка беллетризовать отдельные фрагменты — разговоры, мысли героев, бытовые сцены — ради читабельности, но это грозило обесценить факты, которые мне удалось установить. В итоге я строго держался фактов, но подходил к ним как можно шире. Когда я не знал, что именно происходило на обречённом судне, я находил людей, переживших нечто подобное, и расспрашивал их. Их опыт, на мой взгляд, верно передаёт переживания, слова и, возможно, даже чувства шестерых на борту «Андреа Гейл».

Поэтому в книге присутствуют разные виды информации. Всё, что дано в прямых кавычках, было записано мной на формальном интервью — лично или по телефону — и подвергалось лишь минимальной редактуре ради грамматики и ясности. Все диалоги основаны на воспоминаниях живых людей и приводятся в форме диалога без кавычек. Ни один диалог не вымышлен. Радиопереговоры тоже основаны на чьих-то воспоминаниях и в тексте выделены курсивом. Цитаты из опубликованных источников даны курсивом и местами сокращены для лучшего вписывания в текст. Технические обсуждения метеорологии, волновой механики, остойчивости судов и тому подобного основаны на моих собственных библиотечных изысканиях и, как правило, не снабжены ссылками, но я считаю нужным порекомендовать «Океанографию мореплавания» Уильяма Ван Дорна — исчерпывающий и увлекательный труд о кораблях и море.

Короче говоря, я написал максимально полный рассказ о событии, которое никогда не будет известно до конца. Но именно этот непознаваемый элемент и сделал книгу интересной для написания — и, надеюсь, для чтения. У меня были сомнения насчёт названия «Идеальный шторм», но в конечном счёте я решил, что его смысл достаточно ясен. Слово «идеальный» я употребляю в метеорологическом значении: шторм, который не мог быть хуже. Я ни в коей мере не хочу проявить неуважение к погибшим морякам и тем, кто до сих пор о них горюет.

Мой личный опыт этого шторма ограничился тем, что я стоял на глостерском Бэк-Шор и смотрел, как тридцатифутовая зыбь накатывает на мыс Энн, но и этого хватило. На следующий день я прочёл в газете, что глостерское судно предположительно погибло в море, вырезал заметку и бросил в ящик стола. Сам того не зная, я начал писать «Идеальный шторм».

БАНКА ДЖОРДЖЕС, 1896

ОДНАЖДЫ зимним днём у побережья Массачусетса экипаж макрелевой шхуны заметил в воде бутылку с запиской. Шхуна шла по банке Джорджес — одному из самых опасных промысловых районов в мире, — и бутылка с запиской была явно недобрым знаком. Матрос выловил её из воды, сорвал с горлышка водоросли, и капитан, вытащив пробку, зачитал вслух перед собравшейся командой: «На банке Джорджес, без якорного каната, без руля, с течью. Двоих смыло за борт, все оставили надежду, потому что каната нет и руля нет. Кто найдёт эту записку — пусть передаст людям. Боже, смилуйся над нами».

Записка была с «Фалкон» — судна, вышедшего из Глостера годом ранее. С тех пор о нём не было ни слуху ни духу. Судно, потерявшее якорный канат на банке Джорджес, беспомощно несёт, пока не вынесет на мелководье, где прибой разбивает его в щепки. Кто-то из команды «Фалкон», должно быть, упёрся в койку в кубрике и лихорадочно писал при мечущемся свете штормового фонаря. Это был конец, и все на борту это понимали. Как ведут себя люди на тонущем корабле? Обнимают друг друга? Пускают по кругу виски? Плачут?

Этот человек писал; он уместил на клочке бумаги последние минуты двадцати человек на этом свете. Потом заткнул бутылку пробкой и выбросил за борт. Ни единого шанса, наверное, подумал он. А потом спустился обратно вниз. Глубоко вдохнул. Попытался успокоиться. Приготовился к первому удару воды.

ГЛОСТЕР, МАСС., 1991

Вы покупаете не рыбу — вы покупаете людские жизни.

— Вальтер Скотт, «Антиквар», глава II

МЯГКИЙ осенний дождь стекает сквозь деревья, и запах океана настолько густ, что его, кажется, можно слизнуть прямо с воздуха. По Роджерс-стрит грохочут грузовики, и на палубах судов перекликаются мужчины в футболках, заляпанных рыбьей кровью. Под ними океан вздымается к чёрным сваям и откатывается вниз, к ракушкам. Пивные банки и обломки пенопласта качаются на волне, а разлитая солярка переливается на поверхности, словно гигантские радужные медузы. Суда покачиваются и скрипят на швартовах, чайки ворчат, нахохлившись, и ворчат опять. Через Роджерс-стрит и за угол «Вороньего гнезда», через дверь и вверх по бетонным ступеням, по ковровой дорожке коридора, в одну из дверей слева, растянувшись на двуспальной кровати в двадцать седьмом номере, укрывшись простынёй, спит Бобби Шатфорд.

У него подбит глаз. По комнате разбросаны пивные банки и обёртки от еды, на полу — спортивная сумка, из которой вываливаются футболки, фланелевые рубашки и джинсы.

Рядом с ним спит его подруга, Кристина Коттер. Привлекательная женщина чуть за сорок, с рыжевато-русыми волосами и решительным, узким лицом. В комнате — телевизор, невысокий комод с зеркалом наверху и стул, какие бывают в школьных столовых. На пластиковой обивке — следы от сигарет. Окно выходит на Роджерс-стрит, где грузовики вползают в ворота рыбоперерабатывающих цехов.

Дождь всё идёт. Напротив — «Роуз Марин», где суда заправляются. Через узкую полоску воды — Государственный рыбный причал, где разгружают улов. Это, по сути, огромная парковка на сваях, а на дальнем её краю, за ещё одной полоской воды, стоят верфь и маленький парк, куда матери приводят играть детей. На парк смотрит с угла Хаскелл-стрит элегантный кирпичный дом, построенный знаменитым бостонским архитектором Чарльзом Булфинчем. Первоначально он стоял на углу Вашингтон-стрит и Саммер-стрит в Бостоне, но в 1850 году его подняли домкратами, перекатили на баржу и перевезли в Глостер. Именно здесь мать Бобби, Этель, вырастила четверых сыновей и двух дочерей. Последние четырнадцать лет она работает дневным барменом в «Вороньем гнезде». Дед Этель был рыбаком, обе её дочери встречались с рыбаками, и все четверо сыновей рыбачили — кто когда. Большинство до сих пор не бросили.

Окна