Ужасы войны. Палачи - Г. И. Дорошенко

Г. И. Дорошенко

Ужасы войны. Палачи

Ужасы войны

— Так, так... Это Ваня, это Маня, это Миша... Милые мои детки... Подойдите ко мне поближе... Я хочу посмотреть на Вас, я хочу вас благословить... Ах, эта ночь... опять темная ночь... Детки, милые детки, куда же вы убежали от отца своего? Аль не познали меня?.. Кровь, кругом, везде кровь... Шум, крик, стоны... пули... снаряды... Да что же это такое? Земля расступилась... я лечу вниз... Ох, какой ветер, как холодно... Маня... Ваня...

Измученный, обессиленный, истекающий кровью раненый солдат впадает в глубокий обморок.

***

Деревня. Солнце красным шаром все ниже и ниже опускается. Вечереет. Двадцати пяти летняя Катерина, первая работница и красавица на селе, только что вернулась с поля. Плечи, руки, ноги, все тело ноет от усиленных тяжких работ на солнечном припеке. Ведь осталась одна в доме работница при трех малых ртах, за которыми и пригляди и которых, обмой, одень, накорми...

— Эх, скорей бы вернулся Вася, опять бы зажили, — промелькнуло в голове Катерины и крупные слезы брызнули из глаз. — Вот уже три месяца, как нет никакой весточки от него... Где то он теперь, мой милый. Жив ли, здоров ли? Эх, горькая, горькая доля наша...

***

— Сегодня идем в наступление, говорил утром ротный, — вдруг вспоминает раненый, понемногу приходя в себя. — Братцы, не выдавай, стреляй метко... Победа или славная смерть... В штыки... — Проносятся в мысли раненого одна за другой команды ротного. — Ох, как ноет все тело, все болит... Да где же это я? Разве я не в лазарете?

Раненый с трудом приподнял голову. Хотел привстать и сам, да сил не хватило. Из груди вырвался стон, вызванный ноющими, нестерпимыми болями...

Все лицо его было залито кровью, сочившейся из под волос. Левая рука повисла, — она была насквозь прострелена в верхней части. В боку ныло и недавало возможности легко вздохнуть... Все тело горело... Начался жар... Снова обморок...

***

— Мамо, хлеба! — Чуть не с плачем послышался голос сонных детей.

Катерина вздрогнула.

— Да что же это я о детях-то забыла. Солнце зашло, спать пора, а я еще и коровы не доила.

Отрезав наскоро детям по ломтю черного хлеба и пообещав дать молока, Катерина побежала к корове.

Корова мычала, прося хозяйку допустить детеныша-теленка. Маленький, двухнедельный красивый теленок плакал взаперти и просился к матери, которой не видел целый день.

Прошла секунда, другая и теленок был уже возле матери, которая с особенной лаской и нежностью, свойственным только матери, начала его ласкать.

Катерина остановилась... Чувство любви и сострадания и к мужу-Васе, и к деткам, и к людям, и к корове с теленочком, и ко всему, ко всему, вдруг сразу захватили ее душу и сердце.

— Как хорошо, как радостно, как мирно можно было бы всем жить, — молнией пронеслось у нее в голове. — Но зачем столько страданий, зачем столько крови? Зачем эта ужасная война?.. Вася, Вася, жив ли ты!

Сердце Катерины болезненно сжалось, и слезы хлынули ручьем. Катерина зарыдала, тяжко, безутешно...

***

Далеко, и глазом не окинешь, раскинулось поле. Еще недавно оно было покрыто высокой рожью, пшеницей и другими злаками. Еще недавно оно обещало дать на целый год хлеб, пищу своим хозяевам — труженикам. Еще недавно оно все было разукрашено синенькими, голубенькими, пестренькими цветочками. Еще недавно любовался им, и радовался урожаю селянин — хозяин. И вдруг по воле человека, какую мрачную, какую ужасную, страшную картину оно теперь представляет! Все истоптано, все залито человеческой кровью. То там, то здесь, вместо снопов золотистой ржи, пшеницы, изуродованные, окровавленные трупы людей и лошадей. И не веселое щебетание птиц, и не безумолчное стрекотание кузнечиков, и не радостные песни жниц и косарей оживляют его. Его оживляют стоны раненых, изувеченных, еще не подобранных санитарами, братьев людей, да искалеченных лошадей, верных друзей — безмолвных, безропотных помощников человека.

***

Здоровый сон сомкнул веки детей Катерины. Пусть спят дети спокойно. Не мешайте им. Они еще не знают безумия человеческого; они еще не знают всей силы происходящего ужаса. Их тятя на войне. Ну что же за беда? Бывал он и на заводах и на фабриках и всегда возвращался домой радостный, веселый. Каждый раз привозил много, много гостинцев, подарков и все были так довольны, так счастливы. Всем было так радостно, так весело. И теперь мама часто говорит: потерпите, детки, обождите еще немного. Скоро возвратится тятя домой, привезет много, много гостинцев. Правда, голос мамы в это время дрожал и по лицу часто одна за другой сбегали слезы, которых мама не в силах была сдержать. Но детки или не замечали слез, или не понимали их; да и мама часто сама объясняла их будущей радостной встречей с тятей. И детки терпеливо и с верой ждали своего дорогого, милого тятю.

***

Больно. В боку жжет. Все тело горит, ноет. Тяжело. Нет силы переносить страдания. Ежеминутно, непрерывно слышатся стоны все слабее и слабее.

Раненый Василий Коваль лежит в лазарете. Грудь его украшена Георгиевским крестом. Но Коваль не замешает креста. С каждым днем, с каждым часом, силы раненого все больше и больше тают и в последние дни он больше бывает в полусознательном состоянии. Приходя изредка в себя, он прежде всего спрашивает: нет ли из дому писем. И сколько скорби, сколько боли сердечной вызывает постоянный ответ: нет.

— Что то дома? Как жена, как дети? — Эти вопросы вызывают в исстрадавшей душе Коваля еще более жгучие боли, чем раны на теле. — Придется ли свидеться? Неужели не увидя жены, не увидя детей, придется лечь в сырую землю на чужой стороне, в дали от родного села, в дали от родной хаты, в дали от дорогой семьи?

Эти вопросы вызывают у раненого ужас, леденят его сердце и обыкновенно приводят в новое беспамятство и уже находясь в бреду, он продолжает бессвязно свои вопросы вслух. Как то Катя с ребятишками? Управится ли с полем? Уберет ли хлеб?.. Да вот и родная его сторонка, вот и хата его, а вот и милая жена его и дорогие детки... Все возле него. О как радостно, как весело...

Его исхудалое лицо покрывается улыбкою и правая рука протягивается, чтобы приласкать, приголубить деток и жену. Но вдруг делается