Ужасы войны. Палачи - Г. И. Дорошенко

Бывают, конечно, и убийцы, обладающие способностью правильно рассуждать, убийцы на вид как душевно нормальные, но совершающие убийство в силу своего жестокосердия, в силу душевной нечувствительности.

Таким убийцам место, если не в психиатрическом отделении, то в исправительных колониях или в исправительных рабочих домах; в колониях и домах, где бы эти несчастные1 убийцы смогли бы заняться трудом, работой под руководством и наблюдением более здоровых и нормальных людей-братьев, и откуда они вышли бы с желанием начать новую, полезную добрую жизнь.

Вы окажете: это несбыточная мечта и таких людей не исправить.

Пусть это будет мечта, но мечта добрая и к осуществлению ее мы, все люди, одаренные добрым разумом и имеющие душу и сердце, обязаны стремиться.

Кто виноват, что среди нас есть воры и убийцы?

Мы, все люди, нежелающие видеть в брате своем брата, не желающие прийти на помощь брагу при нужде, пока он еще не потерял своего духовного облика.

А нужда у многих начинается с самого детства, со дня рождения. Посмотрите, сколько бегает но улице, детей без всякого призора; они, оставлены близкими и всеми, как говорится „на произвол слепой судьбы“, которая большею частью приводит их к тюрьме или каторге.

Дети эти ни дома, ни на улице, не видят любящего взгляда, не слышат доброго слова, не знают ласки. Посмотрите, сколько детей на улице с протянутою рукою и знайте: их дома бьют, если они возвращаются с малым сбором, а мы сытые и довольные, что делаем? Какие меры принимаем в защиту несчастных детей? Подумали ли мы об их тяжкой доле, позаботились ли мы об их воспитании? Нет, мы не только не позаботились об улучшении их горькой доли, но мы их гоним как собаченок, или как надоедливых мух, а того не желаем понять, что они голодны, гонимы, обижены...

Когда мы видим ребенка, одетого в бархат и атлас, когда мы видим сытого, довольного выхоленного баловня, мы к нему протягиваем свои руки с ласкою, мы произносим хвалебные слова и в нашем сердце всегда находится и любовь и внимание; а когда мы видим перед собою такого же ребенка, по возрасту, но обездоленного, несчастного, в рубище, грязного, голодного, с протянутою рукою, мы вместо того, чтобы протянуть руку помощи, вместо того, чтобы обласкать обиженного, вместо того, чтобы преисполнится состраданием к несчастному, вместо того, чтобы зарыдать над горькой долей страдальца-ребенка, мы гневно, с угрозою кричим — „пошел вон“.

И растет ребенок всеми гонимый, всеми пренебрегаемый, всеми нелюбимый; всегда голодный, всегда оборванный, всегда обиженный. И с каждым днем, с каждым часом, все лучшее, что есть в человеке, замирает, и ребенок начинает и бояться, и ненавидеть людей. Он чувствует в своем сердце, как к нему все несправедливы и жестоки и смотрит он на всех со страхом, боясь быть избитым (к стыду нашему мы на это скорее способны, чем на милосердие) и с ненавистью, с озлоблением и смотрит он на всех, как говорится, „волченком“, а будучи в тоже время всегда голодным, он смотрит — нельзя-ли где-либо чего стащить, чтобы хотя немного утолить свой мучительный голод. И что удивительного, если впоследствии с него вырастает вор, разбойник, убийца? С уличного, всеми гонимого мальчишки и мелкого воришки только и может вырасти вор и убийца.

И вот, когда он ставши взрослым, совершает убийство, мы свободные граждане, что делаем?

Мы плачем над его горькой долей, мы скорбим о том, что он отнял жизнь у нашего брата; мы бичуем себя, что были к убийце так небрежны, так недобры, когда он был еще неразумным, неопытным, чистым ребенком и когда была возможность воспитать его, приготовить к лучшей, к доброй жизни. И мы, чтобы хотя немного загладить свои ошибки, свою вину, проявляем хотя теперь братскую заботу. Мы, раскаиваясь в своей прошлой преступной небрежности, берем несчастного убийцу и помещаем его или в психиатрическую больницу, или в исправительный рабочий дом, в зависимости от того, какой приговор вынесет судья-врач.

Так должны мы поступать. Но мы поступаем не так. К совершившему преступление, как были мы несправедливы и крайне жестоки в дни его детства, так несправедливы и жестоки мы и теперь.

Мы во всех приведенных мною четырех2 случаях, к стыду нашему, набрасываемся на убийцу и терзаем его; мы впиваемся в него зубами; мы топчем его ногами; мы забрасываем его камнями; и в довершение всего, как бы наслаждаясь муками своей окровавленной жертвы, мы выкалываем глаза... Мы превращаемся в диких, лютых, кровожадных зверей... Мы в то время хуже кровожадных зверей. И возможно, что потом еще и хвалимся как расправились с убийцей... Так мы поступаем не только с убийцей, но часто и с мелким воришкой.

Люди-братья! Опомнитесь! Ужаснитесь ваших деяний; не проливайте ничьей крови; не учиняйте самосуда, позорящего человека, лишающего человека права называться человеком.

Что если-бы вы в минуты учиняемого вами самосуда, да увидели бы ваши искаженные лица, ваши с безумным взглядом глаза! Вы бы ужаснулись, вы бы испугались сами себя. Да, в минуты самосуда, вы страшны, вы ужасны.

Поймите, в кого вы обращаетесь когда вы терзаете человека, брата вашего?

В те минуты вы не лучше хищных зверей.

Вы не ищете правосудия, но хотите быть сами судьями, но какими судьями? Судьями кровавыми. Вы жаждете крови и спешите упиться ею. С каким диким криком с какой поспешностью вы бежите в сторону вашей жертвы, чтобы, я смело скажу, насладиться кровью брата своего. Вы являетесь убийцами, палачами, и убийцами^не в силу самозащиты или душевной болезни, а благодаря огрубению, ожесточению ваших сердец.

Страшно, жутко делается, как подумаешь о вас, людях, учиняющих самосуд. Громадная толпа с сжатыми кулаками, с налитыми кровью глазами, с искаженными злобой, бешенством лицами, с безумным криком, набрасывается подобно голодному хищному зверю на человека, хотя и виновного, но всеже человека, и часто совершившего преступление в минуты безумия, или в минуты исполнения узаконенного вами-же служебного долга. И неужели впоследствии вы и сами не содрогнетесь, вспоминая учиненный вами самосуд? Неужели стоны и мольбы жертвы вашей не будут слышаться вам потом? Неужели окровавленный труп брата, обращенного вами в бесформенную кучу мяса, или труп с выколотыми глазами, не встанет пред вашими глазами и не пробудит вашей совести? И неужели тот, кто выкалывал глаза в минуты бешенного своего состояния, потом, прийдя в себя, в минуты спокойные, не вспомнит своего деяния и не содрогнется? Неужели вы так очерствели сердцем и огрубели