Решающая схватка - Тихон Данилович Астафьев

Решающая схватка

1

Осеннее солнце смотрело весело. Оно одобряло то, что происходило на буграх. А ветер суетился, заглядывал в полуразрушенные дома, в комнаты без крыш, со следами снятых ковров и фотографий, замирал, прислушиваясь к погибельным звукам.

Гвозди и доски жалко взвизгивали, разрываемые петлей стального троса, подгнившее дерево, облепленное снаружи штукатуркой для удержания тепла печей, рассыпалось в труху.

Ветер беспокойно вспархивал, принимался отчаянно трепать верхушки сорных трав, силясь разнести их семена как можно дальше от пагубного места, но семена падали неподалеку, и ветер утихал, а растения вновь делались недвижными и отчужденными: весной им уже не выбросить к солнцу стеблей, почву покроет панцирь асфальта.

Высокий одеревеневший бурьян был мрачно утешен тем, что погибнет не один, а вместе с беспородным кустарником, который всегда был выше его, всегда затенял его стебли и рос от одного корня большим нахальным островом, все более и более разрастаясь вширь и заполняя собою склон. Его тоже срежет безжалостный нож бульдозера, и ветки с оборванными корнями скатятся вниз по склону. Только животные и птицы рассчитывали и в дальнейшем продолжить свое существование. Собаки и кошки, брошенные хозяевами за ненадобностью, готовились вернуться к своему природному естеству — стать вольными и бродячими.

Встревоженные воробьи и голуби не улетали, все еще надеясь на то, что прежняя сносная жизнь вернется.

Здесь им было удобно. Человек на буграх, особенно старый и немощный, не всегда вовремя сносил вниз к машине треста очистки питательный мусор, птицы со всякое время находили здесь корм. Почти не было тут беспокойных детей. Их молодые родители отделялись от стариков и переселялись в удобные дома в микрорайонах. Даже школу здесь закрыли: ребят набралось всего на один первый класс, и они ходили по утрам со своими портфелями и мешочками для обуви в большую школу на главную улицу.

Николай Портнов, торопясь на дежурство в районный отдел милиции, где он четвертый год работал следователем, не мог не взглянуть на то, что происходило здесь.

Хилые домишки на буграх были перемешаны с добротными строениями, заматерелыми в своей прочности. В укромных местах дворов был прикоплен запасец: толстенные доски, купленные незадорого, а может, и вовсе не купленные, аккуратные штабельки кирпичика или шифера и всякая другая нужная в хозяйстве вещь.

У Портнова не было жалости к обреченным домам с гаражиками и без гаражиков, с моторными лодками на подставках и без лодок, с теплицами для рыночной редиски и без теплиц, с пристройками для кур и квартирантов и без пристроек.

Бульдозеры с ревом спихивали под бугор собственность, скрепленную известкой и цементом, гвоздями и болтами, обнесенную заборами и загородками, чтобы освободить место для многоэтажных махин с магазинами, ателье и детсадами.

Николай отыскал глазами у подошвы одного из далеких бугров ненавистный ему полутораэтажный дом с большим садом.

Вряд ли доберется до него бульдозер, позиция почти неприступная. В особнячке жил Павел Петрович Шелковников, дело которого грозило стать для Николая Портнова последним.

Было бы обидно, если бы этот человек одержал над ним верх; обидно не потому, что он навсегда бы унизил Портнова. Лейтенант не считал себя великим следователем.

Стыдно было бы перед своими в гараже.

Четыре года назад в автохозяйство пришел капитан Кирюшатов, с которым теперь Николай сидел в одном кабинете. Он сказал, что милиции нужны прочные, надежные ребята. Фамилию Портнова назвали механик, диспетчер и сменщик Николая по машине.

— Ничего, Портнов, — сказал кадровик, недавно обещавший ему, студенту четвертого курса заочного отделения юрфака, место юрисконсульта. — Придется тебе послужить в рабоче-крестьянской. Конечно, не курорт и штаты в обрез, но ты парень самостоятельный.

Подхваливал он Портнова небескорыстно, был доволен тем, что выполнил нестандартное поручение начальства.

— Не тушуйся, — кричали с мест. — Если дороги не будет видно, жми вдоль столбов. Да смотри, дуром не коли талонов.

Грубоватыми шутками хотели сгладить чрезвычайно крутой и, по мнению некоторых, рискованный поворот парня с обжитой шоферской колеи на кочковатый милицейский грунт, из рядовых «во власть», но «власть» очень уж странную, с жалованьем ниже шоферского. Кто-то в шутку спросил гостя, почему ставка тесновата. Кирюшатов мрачно отрезал: чтобы ненадежные люди не лезли за рублем.

Идя после собрания домой, Николай обдумывал, что скажет жене. Новость ее не обрадовала. Семейный воз и без того натирал ей плечи. Доводили до дела трех братьев и сестренку Николая: не семья, а целая копна. Только утром, когда Николай собрался идти в милицейское управление заполнять анкету, жена окликнула его у самой двери, придирчиво оценила внешний вид: костюм был новый, а туфли староваты, поправила галстук и, ничего не сказав, пошла в большую комнату доглаживать платье.

Первый год он работал участковым, а когда получил диплом, Кирюшатов перетащил его в следователи.

Не придется ли теперь заново обживать продуктовый фургон?.. Как бы ни ныла спина, ни саднили ладони, он в прежние времена не уходил из гаража до тех пор, пока не заправлял машину, не подтягивал, не подмасливал, не выслушивал ее, чтобы утром только вставить ключ зажигания — и за ворота. На весовую хлебозавода он приезжал одним из первых; трудно взять план в городе: на каждом перекрестке то светофор, то другая препона.

«Ты хоть на новом-то месте не лезь в тесные щели», — сказала жена.

Он, в сущности, никогда не был ни дерзким, ни воинственным, любил посидеть с книгой, глядя с высоченного бугра в небесную синеву. Но что можно изменить, если тебе на роду написано быть корявым? Таким и останешься.

Семен (так звали за глаза начальника райотдела подполковника Семена Семеновича Окаемова) посоветовал Николаю выпустить Шелковникова. Улик против него было маловато, а жалобы Шелковникова изнуряли Семена хуже болезни. Портнов уже решил выпустить, по крайней мере, несколько дней ходил на работу с этим решением, глядя на тяжелые папки как на близкую добычу архива, и уже собирался поскорее убрать их подальше с глаз, чтобы не раздражали. Вечером сел сброшюровать тома, заменить обложки, составить опись бумаг. Укладывая в переплетный станок лист за листом, иные снова перечитывал. И снова потекли перед глазами месяцы горьких поисков, оживали в памяти отзвучавшие допросы, вспоминались планы, преданные теперь осмеянию. Перешил документы в чистые несмятые корки и незаметно для себя стал делать заметки.

Наутро Сергей Павлович Кирюшатов полюбопытствовал:

— Уж не приготовил ли ты папочки в суд?

— Посмотрим, — ответил Портнов.

А после