Решающая схватка - Тихон Данилович Астафьев

Прекращать дело теперь, когда явилась желанная возможность убедить и себя, и других в том, что филигрань следствия доступна не только потомственному юристу Кирюшатову, но и ему, Портнову; что глаз Портнова устроен не хуже кирюшатовского; что и Портнов способен читать товарные отчеты, акты ревизий и ведомости контрольного сличения; что его деловой слог не уступит в ясности слогу коллеги. И, пожалуй, самое-самое, в чем не хотел бы уступить ему Портнов, — это в устойчивости горения, в драгоценном качестве, которое дается богом.

Случались дни, когда в Портнове было все: острота зрения, ирония, память, ясность мысли; не было одного — силы действовать. Все было на месте: бак полон горючим, запчасти в исправности, но не работало зажигание, не было веры в успех, иссякал запас эмоций.

У Кирюшатова хранились в душе воспоминания о прежних победах, железная уверенность в себе. У Портнова не было пока ни побед, ни воспоминаний о них. Если Портнов сорвется с делом Шелковникова, то навсегда останется оформителем мелких материалов. Если только останется вообще.

— Напрасно ты конфликтуешь со стариком, — сказал Костя Голубничий, любимец Семена. — Я бы на твоем месте…

— Константин Михайлович, я знаю, что ты искренне желаешь мне добра, — сказал Портнов.

Капитан Голубничий сверкнул красивыми черными глазами.

«Такие в отделе долго не живут», — сказал Портнову этот взгляд так же ясно, как если бы фраза была произнесена.

…Бульдозеры, угнув шеи, вгрызались в обреченные строения. Николай прикинул крутизну откоса, глубину промоин между буграми. Если бы он сам сел за руль, до особнячка Павла Ивановича он бы добрался.

Спустя четверть часа лейтенант вышел к широкой лестнице. Она вела снизу на главный городской проспект, в недра той самой жизни, где он все восемь часов дежурства должен был ждать событий, которые пока не произошли и о каких пока еще не подозревали и сами будущие участники их, но эти события неминуемо в каждое дежурство случались, словно были расписаны надолго вперед.

2

Если утром Елена выходила без двадцати восемь, то бежала к остановке переулком, втискиваясь в троллейбус пятого или второго маршрута, и стойко сносила давку, зная, что через остановку, в центре города, троллейбус разгрузится и при удаче она сможет занять освободившееся место и даже перелистать тетрадь лекций, испещренных вставками и пометками: в конспект приходилось постоянно вливать свежие мысли.

Если она выходила на пять минут позднее, то бежала проходным двором на остановку автобуса или маршрутного такси. Этот путь был короче. Одолев проем в заборе (четыре доски были оторваны), она всего за минуту-две оказывалась на остановке. Вся штука заключалась в том, чтобы в узкой юбке перешагнуть нижнюю планку и не повредить при этом прическу о верхнюю. Автобус или маршрутное такси привозили ее к самым дверям экономического института без двух-трех минут восемь. Она еще успевала сдать гардеробщице тете Клаве пальто и шляпу и оправить перед зеркалом волосы.

Изредка выпадал наилучший вариант. Если муж бывал в хорошем настроении и сам убирал постель в диван, если он оказывался накормлен, как и предполагалось, к четверти восьмого и обещал вымыть посуду, Елена шла в институт пешком.

За день она уставала, как грузчик: не столько от работы, сколько от суеты и частых переключений с одного на другое. Особенно ее раздражала потеря тех минут, когда она чувствовала расположение к работе.

Стоило только разложить листки, как подходил какой-нибудь словоохотливый коллега, чаще всего Андрюша Крупкин или Мария Михайловна Любарская, и для начала спрашивал, что вынесено на заседание кафедры; узнав, не торопился удалиться, и приходилось выслушивать суждения об идиотском расписании, составленном заместителем декана, о несправедливом распределении нагрузки, о любимчиках и постылых.

Потом шла на лекцию. Два часа. Гляди в оба, чтобы тебя внимательно слушали. Как только потеряют нить доказательства, начнут зевать, писать записки, играть в «морской бой». То и дело шевели их, ни на миг не оборви контакт. Пускаешься на всякие хитрости, начиная от экскурсов в печальные события на недавних экзаменах, вплоть до рассказывания историй, чтобы удержать взгляд их на руке с мелом.

Кончилась лекция. В коридоре вдруг тебе говорят, что нужно дать заведующему кафедрой сведения о дипломных работах и продумать темы курсовых. Потом собрание кураторов групп, потом неожиданно являются представители завода, того самого, с которым у кафедры хоздоговор. И так каждый день…

Сегодня, придя домой, она не сразу взялась за карандаш. Сдвинув брови, сидела за столом у окна, глядя на поредевшую листву городского парка. Бумага перед нею была чистой, но мозг возбужденно работал.

Вернулась она к действительности, чтобы перевести дух. Доказательства росли одно из другого, множились, рождали новые и новые выводы, и не успевала Елена отмечать одни, как самосильно вспыхивали другие. Пропуская легко восстановимые звенья, она стала вновь покрывать лист малоразборчивыми крючками символов и прервала работу, когда узловые мысли были закреплены.

Упруго встав, Елена вышла из-за стола и мягко прошлась по комнате, потирая руки.

Перед нею на стене висел темный лик неизвестного святого. Когда закатное солнце освещало парк и комнату, взгляд его становился подозрительным и беспокойным. Супруг приобрел икону во время летнего путешествия по Архангельской области, она оказалась поддельной, но Аркадий не захотел ее выбрасывать, уверяя, что по манере письма икона мало отличается от подлинной. Елена подошла к святому. Сейчас он был осуждающе строг. Она повернула иконку лицом к стене.

В тот раз вместе с изображением святого Аркадий привез кустарную фигурку кота, стоявшего на коньке крыши рядом с красной, под цвет кирпича трубой. Елена, крадучись, словно кот был живой и мог убежать, приблизилась к шкафу, поднялась, не дыша, на цыпочки и, выпятив губы, стала дуть в деревянное ухо.

— Ага, не нравится, не нравится? — спрашивала она.

В селе их серый кот всегда отчаянно мотал головой, когда ему дули в ухо.

— Не нравится?

У двери послышался шорох. Елена обернулась. На пороге с газетой в руке стоял муж.

Она покраснела и, отвернувшись от мужа, пошла к столу.

На кафедре говорили, что она не стоит своего мужа, что она всем обязана ему с того дня, как он, тогда еще студент, приехал в деревню проводить математическую олимпиаду и увидел ее. Елена и сама знала, что это правда. Любила ли она мужа? Ее прошлое было окрашено каким-то радостным чувством, может быть, ожиданием любви и надеждой на нее, а может быть, и самой любовью. Пусть