Религиозные движения позднесредневекового Китая: Проблемы идеологии - Екатерина Борисовна Поршнева

Религиозные движения позднесредневекового Китая: Проблемы идеологии

Введение

Религиозные движения — одно из универсальных проявлений извечных человеческих чаяний социальных перемен, надежд на их счастливый, благой результат и веры в высшую предопределенность такого развития событий. Однако варианты комбинаций этой жажды, надежды и веры на протяжении тысячелетий, от древних обществ и до наших дней, отличались «огромным разнообразием. Форму, место и роль религиозных движений в истории отдельных стран или регионов определяли отношения их прямой и обратной связи с конкретными социально-политическими, культурными и прочими особенностями традиционной структуры последних и закономерностями ее развития.

Структура традиционного китайского общества предопределяла идеологическую обделенность простого народа, за которым не признавалось права иметь собственные систематизированные духовные представления, тем паче какую-либо динамичную форму религиозного сознания. Ни доктринально, ни административно в средневековом [Китае не допускалось ничего, что расходилось бы с общепринятыми «учениями» (цзяо) (подробнее см. [95]).

Традиционная идеологическая структура императорского Китая знала лишь «учения» управления государством и обществом и «учения» ухода из общества. Первые, среди которых, несомненно, доминировало конфуцианство, касались почти исключительно людей «высокой культуры», представителей господствующего класса, в той или иной степени включенных в управление государством. Вторые могли захватывать и широкие народные массы, рассматривало» как вспомогательные «средства в деле обучения людей добру. Но они, так сказать, не были предусмотрены «первоначальным планом» данной идеологической структуры, согласно которому все «учения» должны быть сосредоточены на проблеме государственного управления, поскольку достижение совершенства в нем обеспечивало мир и процветание народа и как бы устраняло тем самым необходимость существования каких-либо самостоятельных идеологических усилий со стороны самого народа.

Предполагалось, что народ должен жить в рамках естественно создаваемого сообщества — семьи. Все же остальное — дело государства. Но это не означало, что китайское государство было априорно враждебным по отношению ко всем идеологическим спонтанным новообразованиям. Когда в Китай проник буддизм, а вслед за ним и средневековый даосизм оформился как целостное учение, официальное сознание отнеслось к ним как к вспомогательным средствам «обучения людей добру». Подобная позиция властей сохранялась и в более поздние времена. Показательны в этом отношении вводные стихотворные строки к тексту одного из наиболее характерных памятников народной сектантской литературы периода Мин — «Баоцзюаня о Пу-мине» [1].

Более пространный из двух вводных текстов охарактеризован в источнике как юй чжи («составленный императором»). Так ли это было на самом деле, или эта характеристика была дана лишь для придания сочинению более высокого статуса, сказать трудно. С уверенностью можно утверждать лишь, что в тексте действительно выражена официальная позиция двори по отношению ко всем вспомогательным средствам «обучении людей добру»: пока они не обнаруживали своей несовместимости с существующим порядком, монархия, рассматривавшая себя в качестве основного инструмента управления всем мирозданием, готова была включить их в свой арсенал как одно из средств достижения всеобщего благоденствия. Правда, в этом арсенале им отводилось более чем скромное место — только и двух последних строках вскользь умомянут буддизм, в то время как предыдущие 16 подробно описывают состояние высшей гармонии, достижимое, согласно традиционным идеологическим нормам, только при участии императора, наделенного главными мироустроительными функциями.

Шесть измерений [пространства] чисты и спокойны, Семь управлений [мироздания] послушны законам. Вёдро и дождь — согласно сезонам, Десять тысяч вещей · — в изобилии. Мириады людей — в мире и гармонии, Девять сфер [преисподней] — тихи и покойны.

(строка написана неразборчиво)

Повсюду засеваются поля счастья [благой кармы].

Высшая доброта достигла [предела],

[Все греховные] препятствия исчезли.

В семьях и уездах [2] [все] верны и почтительны,

Люди радостны, добры и милосердны.

Управление спокойно и достигло равновесия мира (пин),

Суды просты и наказания умеренны.

Преображение в действии, нравы прекрасны,

Все наслаждаются Процветанием дао-пути.

Те, кто обрел рождение,

Получает возможность стать Буддой [3] [4, с. 4].

Со своей стороны, и представители сектантских религий в какой-то мере надеялись на возможность совмещения их верований с существующим порядком. Выражением их позиции можно считать первое четверостишие, предпосланное «Баоцзюаню о Пу-мине»:

Монаршие планы навечно крепки,

Путь государя процветает на большом расстоянии.

Солнце Будды светлее [день ото дня],

Колесо Закона — в постоянном вращении [4, с. 3].

Как можно видеть, представители сектантских религий уповали, собственно говоря, на то же самое, на что уповали и представители ортодоксального буддизма, — на совмещение «мироустроительного порядка» с основными положениями их доктрин. Однако то, что на протяжении многих веков довольно легко удавалось сделать правоверным буддистам, никак не могли достичь представители сектантских вероучений. Дело неизбежно кончалось конфликтом. Как нам кажется, этот результат следует рассматривать как закономерный, и вызван он был двумя важнейшими причинами: социальной и идеологической.

Вторая, по нашему мнению, сводится к следующему: непременный сотериологический элемент народных сектантских верований под воздействием социального угнетения неизменно развивался в ту или иную, как правило, весьма взрывоопасную эсхатологическую доктрину, что и приводило довольно часто к открытым вооруженным выступлениям сторонников этих учений. Однако обычно сектантские общины становились объектом преследования государства намного раньше, чем они созревали для открытой вооруженной борьбы. И дело здесь заключалось не в том, что власти в них видели реального политического противника. Уже одним фактом своего существования сектанты совершали тяжкое прегрешение против существующего порядка: на идеологической основе они создавали некую, не предусмотренную установленным порядком вещей общность людей, преследующих некие совместные религиозные цели. На это может последовать возражение со стороны специалистов по буддизму, занимавшихся преимущественно социально-экономическими аспектами его истории в Китае. Как известно, в Китае неоднократно наблюдались периоды интенсивного развития различных объединений на религиозной, преимущественно буддийской основе. Однако отличие этих объединений (шэ) от сектантских движений заключалось в том, что первые были сориентированы на радикальную духовную перестройку, на то, чем по китайским понятиям можно было заниматься, только «уйдя от мира». Очень выразительны в этом смысле слова конфуцианского чиновника Хуан Юйпяня, автора антисектантского сочинения, написанного в середине XIX в.: «Буддисты и даосы безопасны для государства», поскольку они «ушли от мира» и их «нельзя поставить в один ряд с обладателями Небесного повеления на царствование», только «ереси», не отделяя религию от мирской жизни, представляют «прямую противоположность конфуцианству» [27, с. 152].

Для чиновников императорского Китая борьба с религиозными движениями была не только и не столько борьбой против политического неповиновения и бунта: прежде всего это был конфликт идеологий, систем верований и ценностей. Слово «ересь» имело много оттенков в Китае, но для императорских чиновников, когда речь шла о синкретических сектах,