Музей апокалипсиса. Что Помпеи рассказывают об истории человечества - Габриэль Цухтригель

гетеросексуальностью вообще было чуждо Античности, даже не существовало соответствующих понятий. Никто не должен был зацикливаться на определенной сексуальной ориентации. Только христианство положило этому конец, постановив, что сексуальность становится препятствием на пути единения с Богом и потому подлежит осуждению. С тех пор разрешены только гетеросексуальные отношения и только с единственной целью — плодиться и размножаться.

Древние римляне до христианизации, предохранявшиеся с помощью растительных снадобий, высчитывая дни по календарю или прибегая к сoitus interruptus (прерванному половому акту), сочли бы современную полемику с участием папы римского, направленную против использования презервативов и противозачаточных таблеток, совершенно непостижимой. То же самое относится и к абортам: поскольку в древности они были сопряжены с огромным риском для жизни, было ужасающее число брошенных нежеланных новорожденных, о чем свидетельствуют археологические находки младенческих трупов в пересохших колодцах и на свалках. Ситуация с брошенным в младенчестве Эдипом была знакома античным зрителям из их повседневной жизни. Но даже если это было распространено, каждый такой случай представлял собой отдельную судьбу, связанную с трудновообразимыми психическими и физическими страданиями.

В попытке привнести утонченность греческого симпосия в «суровый Лаций», не нарушая при этом основополагающих римских устоев, искусство играло важную роль: статуи и картины воссоздавали греческую атмосферу, пронизанную гомоэротикой, без необходимости перенимать соответствующие практики.

Особенно ярко это проявляется на примере pueri delicati, «нежных мальчиков». Это были рабы-подростки, обученные прислуживать на пирах и оказывать сексуальные услуги своим хозяевам. Таким образом, они в некотором роде взяли на себя роль греческих юношей на симпосии. Такие рабы стоили особенно дорого. Часто их ждала ужасная судьба: как только они выходили из подросткового возраста и становились сексуально непривлекательными, их, не имевших никаких других навыков, вышвыривали на улицу, будто бесполезный предмет, предназначенный на выброс.

В доме Марка Фабия Руфа на восточной окраине Помпей была найдена статуя, изображающая такого мальчика. Подобные статуи ставили в пиршественных залах как «безмолвных слуг», в случае со статуей из Помпей — она служила подсвечником. Бронзовый мальчик в доме Фабия Руфа стоял обнаженным в углу. Мерцающий свет ламп, которые он держал, казалось, оживлял его, особенно после нескольких кубков кампанского вина. Статуя заменяла настоящего мальчика, который, в свою очередь, был заменой неприемлемой в римской Италии греческой формы гомоэротики.

Таким образом, изображения постоянно обращались к острой теме гомоэротизма, балансируя между греческой и римской традициями и не переходя при этом грани дозволенного. Нежный мальчик и сексуальный объект — или все же просто безобидная подставка для ламп в греческом стиле?

Еще большая двусмысленность возникает в случае с Аполлоном Кифаредом. Статуя изображает бога, а не «мальчика для удовольствий». В то же время она акцентирует внимание на деталях внешности юношей, что соответствует контексту классической греческой гомоэротики. Это объясняет, почему те, кто мог себе это позволить, ставили такие статуи в частном доме. Причиной было не религиозное рвение. Греческие мифы и образы богов служили для этого не более чем предлогом. Это также видно по тому, какие мифы и боги выбирались для украшения домов в Помпеях. Государственные боги, такие как Юпитер, Юнона и Минерва, могущественные, но не слишком сексуальные, встречаются крайне редко, преобладают Аполлон, Дионис и, конечно же, Венера, в большинстве случаев в легких одеждах или вовсе без оных. По сути, речь здесь шла о том, чтобы показать, насколько прекрасна богиня любви, которая совершенно не придерживается дресс-кода римских гражданок (покрывало и платье до щиколоток), — и о том, насколько прекрасным может быть и мужчина.

Обучение в Möbel Olfe

В археологической зоне Помпей насчитывается более тысячи жилых пространств. От однокомнатного жилища с примыкающей к нему торговой лавкой до роскошных городских вилл, таких как дом Фавна, который занимает целый жилой квартал. Соответственно, сложно дать общую картину. Тот, кто хочет научных объяснений, должен вникать в подробности.

Энергия для этого в моем случае возникала из стремления к бунту. Поскольку то, что нам преподавали на лекциях и семинарах, посвященных Помпеям, никогда бы не побудило меня в свободное от лекций время прорабатывать от начала до конца 11 толстых томов Pompei: Pitture e Mosaici («Помпеи: живопись и мозаики»). Тома представляют собой полный каталог настенных росписей и мозаик Помпей в черно-белых фотографиях и подробных описаниях, дом за домом, комната за комнатой. Я искал изображения Гермафродита, персонажа греческой мифологии, сочетающего в себе мужские и женские телесные признаки. В Помпеях есть около 20 таких изображений.

Когда я учился в Берлинском университете имени Гумбольдта, в Институте классической археологии была написана докторская диссертация о Гермафродите в греко-римском искусстве. Название диссертации — «Женщина в мужчине». В ней автор пришел к выводу, что Гермафродит является «художественным образом», не имеющим ничего общего с реальной сексуальностью или двуполостью.

Я интуитивно посчитал эту интерпретацию неверной. Задним числом я думаю, что меня беспокоил разрыв между искусством и социальной реальностью. Словно эта книга намеревалась нам сказать: мы можем говорить о Гермафродите как о художественном образе, не касаясь таких сложных и неудобных тем, как множественность полов или сексуальность. Это было в 2005 г., тогда учебный предмет «гендерные исследования» был еще относительно новым. Большинство профессоров, особенно в такой по своей природе консервативной дисциплине, как археология, не скрывали своего неприятия этого нововведения, даже если они и прятали критику за ехидными замечаниями, которые считались якобы остроумными, но у меня вызывали чувство неловкости. Пожалуй, слово «удручающий» в данном случае подходит больше, чем «неловкий»: я находил удручающим, что и в большом городе, и в таком высоком учреждении, как университет, гордившийся своими просветительскими ценностями, было место для предрассудков и мачистских шуточек. А ведь я как раз хотел от этого сбежать. Но город рисковал оказаться продолжением деревни — только в ином обличье.

Я начал искать единомышленников, и мы наконец основали студенческую рабочую группу по Гермафродиту, названную «Герми». С тех пор эта тема меня не отпускала, даже если я временами занимался совсем другим. Моя первая выставка в Помпеях, которую я курировал совместно с итальянским археологом Марией Луизой Катони, была посвящена «Искусству и чувственности в домах Помпей». Моя часть каталога выставки посвящена гермафродитам и кентаврам. Нашей студенческой рабочей группе я тогда написал по электронной почте: «Герми идет маршем через институты!»

Большинство людей из той группы сегодня работают в других областях, с некоторыми я почти не поддерживаю контакта. Но я буду вечно благодарен им всем за опыт, который дал мне больше, чем множество семинаров и лекций, стоявших в расписании.

Душой группы был Маттиас Мергль. Когда я познакомился с ним,