Музей апокалипсиса. Что Помпеи рассказывают об истории человечества - Габриэль Цухтригель

я был на первом семестре, а он — на тринадцатом. Когда я получал докторскую степень, он все еще продолжал обучение. Маттиас был родом из деревни в Верхней Франконии, выучился на медбрата, но потом занялся классической археологией, потому что хотел «понять, как все это на самом деле связано». Кроме того, он изучал доисторическую и раннюю историю, гендерные вопросы и скандинавистику (все в качестве основных предметов!), учил древнегреческий, норвежский и исландский и работал в библиотеке. Сейчас он снова работает в сфере здравоохранения, на полставки, чтобы посвящать остальное время своим исследованиям. По моему мнению, он, несмотря на это, или именно поэтому, является в большей степени «ученым», чем многие профессора при должности и звании, которые прилежно публикуют одну статью за другой, но по сути потеряли страсть к науке.

Иногда я в шутку говорю, что учился у Маттиаса Мергля, но в этом есть доля правды. Мы часами сидели в кафе или у него дома на Ораниенштрассе и обсуждали гендерные исследования или французских постструктуралистов. Благодаря ему я познакомился с людьми с совершенно другими интересами: его другом Вольфгангом Мюллером, например, который в 1980-е гг. участвовал в панк-группе Die tödliche Doris и свои арт-проекты посвящал эльфам. Или Натали Нагель, которая изучала литературоведение и размышляла о таких вещах, как гендерное насилие в романах Адальберта Штифтера (сегодня она профессор немецкой литературы в Принстонском университете). По вечерам мы часто встречались в баре на «Коттбуссер Тор». На крыше панельного дома 1970-х гг. светилась огромными буквами реклама Möbel Olfe («Мебель Ольфе»), хотя самого мебельного магазина уже не существовало. Бар просто позаимствовал это название. Город все-таки не был продолжением деревни в ином обличье.

В эти вечера я сталкивался с подходами, представлявшими то, чем я занимался на семинаре по археологии, в совершенно ином свете. Возможно, такое заявление покажется преувеличением, но не стоит недооценивать рутину в научной работе. Прежде всего, в науках, изучающих прошлое (то есть в археологии, древнегреческом и латыни и античной истории), тогда господствовала тенденция к самоизоляции. Антиковедческие дисциплины чрезвычайно страдали и страдают от утраты своего статуса, связанного с упадком буржуазно-гуманистического идеала образования. Прошли времена, когда латынь учили раньше английского и французского и когда классическое искусство считалось неприкосновенным идеалом. Ученые, занимающиеся классической Античностью, уже давно не получают того общественного признания и медийного внимания, которое в XIX и в начале XX в. было само собой разумеющимся. Вместо того чтобы ответить на этот переворот творчески и наступательно, многие замкнулись в собственном мире. Так, классическая археология, некогда задававшая тон в инновациях любого рода, сегодня плетется в хвосте других гуманитарных наук.

Это мы ощутили и в нашей рабочей группе. В конце концов нам удалось официально организовать студенческий семинар. Естественно, мы не ставили оценок, но тот, кто посещал семинар, мог засчитать его часы в общем списке предметов. Однако до этого пришлось проделать долгий путь. Мне запомнилось пленарное заседание членов Античного центра имени Августа Бёка (малопривлекательное название, я знаю, но официальная аббревиатура ABAZ кажется мне не лучше; как южанину, мне всегда вспоминается мягкий баварский сыр){10}. Мы должны были представить собравшейся профессуре наш проект.

Наш методологический подход базировался на работах Мишеля Фуко, создавшего во Франции в 1970-е и 1980-е гг. дискурс-анализ. Очень упрощенно: мы не можем отделить то, что мы говорим, от того, как, где и в какой форме мы это говорим. Пример из собственных исследований Фуко — медицина: она не всегда была уполномочена выносить вердикт, кто психически здоров («нормален»), а кто психически болен («безумен»), но в XIX в. завоевала себе право принимать решения о свободе и несвободе, иногда даже о жизни и смерти. Подобным образом и мы хотели исследовать, что изображения гермафродитов говорят об античных идеалах и нормах телесного. Дискурс-анализ в других дисциплинах уже давно был частью научной повседневности. В Античном центре имени Августа Бёка один профессор истории церкви счел нужным предостеречь нас от использования понятия «дискурс». Это, мол, просто модное словечко, которое исчезнет так же быстро, как и появилось. И вообще Фуко уже давно вышел из моды.

Мишель Фуко умер от СПИДа в 1984 г. и сегодня считается классиком европейской интеллектуальной истории. В своем многотомном труде «История сексуальности»{11} он также обращался к Античности. Когда-нибудь, надо надеяться, это будет восприниматься и в мейнстриме дисциплин о прошлом человечества как вдохновляющий вклад в науку, а не просто как модное явление, которое вызывает лишь раздражение.

Вопрос «как» в дискурс-анализе помогает вырваться за рамки иллюзии, согласно которой значение высказывания и его содержание обязательно совпадают. В принципе мы все знаем это из нашего практического жизненного опыта. Кто состоит в отношениях, понимает, например, что вопрос «Что ты сегодня делал?» можно задать тысячью разных способов, от любовно-заинтересованного до обвинительно-агрессивного. Все зависит от тона, языка тела, ситуации, предыстории.

Проблема в том, чтобы перенести этот практический опыт в научное исследование. Западное мышление «логоцентрично», то есть исходит из того, что за словесными оболочками и меняющимися способами выражения («формой») существует абсолютная, незыблемая истина («содержание»). Дискурс-анализ не предполагает сомнения в существовании истины как таковой и проистекающего из этого релятивистского подхода, в чем его иногда упрекают критики. Скорее речь идет о том, чтобы осознать, что мы всегда получаем истину исключительно в упаковке: упаковка состоит из слов, текстов, а также из образов, жестов, архивов, школьного образования или мыслительных моделей.

Гермафродит в Помпеях

В нашей рабочей группе мы собирались изучить, как именно Гермафродит был «упакован» в Помпеях. Как изображения этой фигуры из греческой мифологии вписывались в повседневную жизнь горожан? В каких помещениях и в каком окружении изображен Гермафродит и что это нам говорит о его значении?

Результат совершенно не соответствовал тому, что я ожидал. Я думал, что речь идет о женственных мужских телах: Гермафродит был бы согласно этому экстремальной формой изящного, слегка женственного идеала красоты, с которым мы уже встречались в классицистической статуе Аполлона Кифареда. Это прочтение согласуется с содержанием мифа (внимание: логоцентризм!). В «Метаморфозах» Овидия Гермафродит — это молодой человек, который входит в источник. Там нимфа источника Салмакида, чью любовь он отверг, превращает его в «полумужа». Нимфа сливается с его телом; при этом ее личность исчезает, в то время как тело Гермафродита приобретает женскую грудь и прочие женственные формы.

Проблема в том, что эта история совершенно не согласуется с тем, как Гермафродит «упакован» в Помпеях. Под упаковкой здесь понимается то, как Гермафродит изображен. Итак, внимание: никто не