Песни седого Арала - Владимир Иванович Тюриков

подобрали и снесли в свой школьный музей ребятишки, или скрыла трава, или само изоржавело и ушло в землю. Встал Урунбай на вершине холма, и ветер, показалось ему, усилился, и в шуме его все услышалось, все припомнилось старому ветерану.

…Урунбай Абдуллаев был молод и полон сил, жизнь открывала перед ним много дорог, выбирай любую, и он, как все в его возрасте, мечтал о мирном созидательном труде, но случилось так, что не только в судьбе Урунбая, но и в судьбах миллионов людей нашей страны жизнь сделала крутой поворот от мира и созидательного труда к войне — кровопролитной и беспощадной. Урунбай Абдуллаев стал бойцом Красной Армии и пошел фронтовыми дорогами Великой Отечественной войны. Молодой солдат из далекой Каракалпакии сражался на полях и в лесах России и Белоруссии за каждую хату, за каждую речку и березку, как за свой собственный дом. На всю жизнь запомнились Урунбаю осиротевшие в войну ребятишки, закопченные печные трубы от сгоревших крестьянских изб. Трубы эти и сейчас стоят у него в памяти как траурные обелиски народному горю и страданиям.

Тогда, в грозные военные годы, Урунбай думал только об одном — если не разгромить ненавистного врага, то он придет и в его родную Каракалпакию и с его родным кишлаком сделает то же самое, что и с русскими и белорусскими деревнями и селами. И Урунбай воевал бесстрашно и умело. Медаль «За отвагу» — первая его боевая награда. В перерывах между боями, улучив свободную минуту, он писал письма в Каракалпакию, в свой кишлак Шевыкла, что неподалеку от Турткуля. Он очень беспокоился, как-то там живут без него жена с маленькой дочуркой?

Прошагал фронтовыми дорогами по полям России и Белоруссии Урунбай Абдуллаев до края голубых озер — Латвии. Другие здесь поля и леса, озера и реки, другие селения, даже небо другое, не знойное и безоблачное, как в этот июльский полдень, а голубое, с бегущими облачками, и ветер, и звезды, и даже сам воздух другой, но люди наши, советские, и радовался Урунбай после каждого боя, что вот и освободили еще одну деревеньку, с боевыми друзьями избавили от фашистского ига латвийских крестьян.

Завтра снова бой. Впереди латвийская деревушка с незнакомым и непонятным ласковым названием — Сунуплява, неподалеку от красивого городка Лудзы. С вечера их группе разведчиков поставлена боевая задача: овладеть небольшой высотой под номером 144. Небольшая высотка, но она господствует над местностью, и фашисты, засевшие на ней, держали под огнем все подступы к Лудзе. Ясно было, что пока не будет взята эта высотка, об успешном наступлении на город нечего и думать. И командир полка принял решение брать ее не штурмом, в лоб, когда могли быть большие потери, а внезапной ночной атакой ударного отряда. В отряд отобрали десять человек, в числе которых и один из лучших пулеметчиков части Урунбай Абдуллаев.

Среди тех, кто пошел на эту рискованную операцию, были таджик Чутак Уразов, киргиз Тугубай Тайгариев, русские Михаил Шкураков и Василий Андронов, украинец Петр Сыроежкин, чуваши Федор Ашмаров и Матвей Чернов, татарин Яков Шакуров. Старшим группы был назначен башкир сержант Хаким Ахметгалин. И уже в самый последний момент к ним присоединился одиннадцатый боец — девушка-радистка, имя которой Урунбай так и не запомнил. Когда Ахметгалин назвал ее фамилию, он не расслышал, а потом, во время боя, было уже не до знакомства. Да и других-то знал он не очень близко, многие в группу попали из других рот. Только с Матвеем Черновым не раз были вместе в боях. Вот и сейчас они сидели рядом и о чем-то тихо переговаривались.

Впереди — жестокий бой. Для кого-то из них он станет последним, но думать об этом не хотелось, и Урунбай говорил и говорил о родной Каракалпакии, не заботясь о том, слушает или нет сидящий рядом на дне окопа Матвей.

— У нас сейчас в Каракалпакии жарища такая, что расплавиться можно. Возле самого кишлака — пустыня, песок кругом раскаленный…

— Оно и видно, что у вас летом сушь одна, — лениво отозвался Матвей Чернов на слова друга. — Не зря ты такой загорелый, аж черный, это ведь, поди, от солнца.

— От солнца, — соглашается Урунбай и добавляет, — и от ветра. Ветер у нас тоже сухой и горячий.

— Да-а-а, — тянет Матвей Чернов. — У нас тоже иной год бывает засуха, такой подует ветер горячий, что все хлеба сгорают…

Долго бы еще, наверное, говорили о родных местах Урунбай и Матвей, но их воспоминания были прерваны короткой командой старшего группы Хакима Ахметгалина: «Пошли!».

И разведчики один за другим двинулись по извилистым переходам окопов в подразделение, которое держало оборону ближе всех к высоте 144. Старались идти осторожно, чтобы не звякнула случайно сталь оружия, не кашлянул, не заговорил бы кто.

Вот и последняя остановка. Перед разведчиками лежала ровная, хорошо просматриваемая и простреливаемая днем местность. Не более трехсот метров до противника, но эти триста метров надо проползти незаметно до высотки, горбившейся на фоне неба, начинавшего чуть-чуть светлеть.

Один за другим разведчики нырнули в темноту и ползком, используя каждую ложбинку и кустик, стали пробираться к самой вершине высоты, на которой было устроено несколько вражеских дзотов.

В течение трех дней за высотой велось пристальное наблюдение, и о ней было известно, пожалуй, все: где по левому склону сбегал извилистый неглубокий овражек, где кустиками были замаскированы амбразуры дзотов, где проходили по скатам высоты вражеские траншеи. У каждого из разведчиков был свой маршрут и своя задача, а поэтому старшему группы не приходилось отдавать никаких приказаний, все действовали по заранее отработанному плану. Урунбай с Петром Сыроежкиным ползли к вершине высоты по неглубокому овражку, прорытому весенними ручьями. Там, наверху, овражек пересекался траншеей, по которой днем взад-вперед прохаживался часовой. Сейчас, сколько ни вслушивался Урунбай, шагов часового не было слышно, хотя вот она, траншея, протяни руку и дотянешься до ее края.

«Задремал, наверное, прикорнул где-нибудь в уголочке, — подумал Урунбай. — А вот где, в каком конце траншеи?»

Ему и Сыроежкину предстояло снять этого часового, и медлить было нельзя, потому что остальные товарищи тоже делали каждый свое дело и промедление одного могло погубить всех. Петр, бесшумной тенью перескочил через окоп и залег. Выждав несколько секунд и убедившись, что все по-прежнему тихо, они поползли вдоль траншеи. «Так и есть, спит проклятый фриц», — подумал про себя Урунбай, заслышав мерное посапывание.

Он прополз еще несколько шагов и уже хотел прыгнуть на спящего немца, как со стороны ближайшего дзота послышался резкий короткий вскрик. Спавший немец вскочил на ноги, но Урунбай