Песни седого Арала - Владимир Иванович Тюриков

фамилией, подолгу останавливаясь на каждой. Об очень многом напомнили ему эти десять фамилий, выведенных на граните золотыми буквами. Дойдя до своей собственной фамилии, написанной на памятнике среди прочих десяти, он словно споткнулся в темноте и тихо покачнулся. Кто-то из стоящих рядом поддержал его за локоть.

«Да, все могло быть почти так, — думал он. — И я, Урунбай Абдуллаев, мог действительно лежать под этими гранитными плитами вместе с моими боевыми товарищами. Люди долгое время думали, что я погиб. Но вот прошли годы, и я стою здесь. Мне выпало счастье выжить от тяжелых ран, и теперь я стою здесь, вижу сегодняшний счастливый день Латвии, этих вот голубоглазых и русоголовых ребятишек, застывших в почетном карауле у памятника моим товарищам. Вижу красивый, мирный и счастливый город Лудзу, счастливых и щедрых душой его жителей, вижу речку Сунупляву и деревню Сунупляву, на подступах к которой мы приняли неравный бой. Вон там, в стороне от дороги, за пашнями и садами, та высота 144, на которой пали мои боевые товарищи и я сам, истекая кровью, казался в тот день бездыханным».

Он сделал один шаг, и еще шаг, подошел к безмолвному холодному обелиску, шершавой ладонью погладил гранит и прислонился к нему седой головой. Пальцами левой руки стал ощупывать букву за буквой на граните, словно хотел удостовериться, что это не сон, что действительно он жил все эти долгие годы. «Ахметгалин… Сыроежкин… Чернов… Ашмаров…» Каждого из них он представлял себе в эти минуты, видел их живыми и себя среди них, тоже молодого, в военной гимнастерке, в пилотке со звездочкой, с автоматом и гранатами. Они вставали перед ним то веселые, смеющиеся и шутливые в минуту перекура, то серьезные и молчаливые, как тогда, когда готовились идти на выполнение боевого задания. Сейчас в их лица смотрел Урунбай Абдуллаев, уже проживший жизнь и умудренный опытом, счастливый уже тем, что ему из всех десяти выпало счастье увидеть и этот сегодняшний день, и много других таких же дней, ради которых тогда, в годы тяжелой и кровопролитной войны, все они шли в бой, смотрел и думал, что нет, не зря они все сражались. Жизнь, вот эти окружающие его люди, эти мальчишки и девочки в красных галстуках, в юнармейских пилотках, торжественные и важные, эти зеленые деревья в лудзинском парке, и сам этот город, как и люди и города в его родной Каракалпакии, — за это можно было отдать жизнь.

Стоя перед обелиском, Урунбай Абдуллаев не видел перед собой ни скорбной надписи, ни красного гранита, а только лица своих боевых товарищей и словно бы разговаривал с ними, рассказывал им обо всем пережитом и увиденном в своем сегодняшнем далеком далеке, он расставался с ними ненадолго, съездил на побывку и вот вернулся. Слушают они его и улыбаются, немножко завидуют, говорят: «Хорошо, Урунбай, молодец, что выжил, увидел то, что осталось после нас, побывал в завтрашнем дне и теперь пришел рассказать нам обо всем этом. Хорошо, Урунбай!».

Смотрит Урунбай Абдуллаев в знакомые лица ребят, улыбается вместе с ними как раньше когда-то, и на душе у него уже нет ни тяжелой скорби, ни гнетущего уныния, а только радость от встречи, от сознания того, что в жизни сегодня все так и есть, как они когда-то все вместе мечтали и во время трудных переходов, и на привалах, и в тесных сырых и насквозь прокуренных солдатских землянках возле печурки с раскаленными углями, куда по двое, по трое заходили обсушиться и отогреться в злую непогоду, и в окопах, и траншеях во время затишья между боями. Мечтали вот об этой мирной тишине и мирном небе с лебедями-облаками, и о деревьях с говорливой листвой, и вот о таких ясных и лучистых ребячьих глазах своих детей и внуков, которых у многих из них, молодых и безусых, тогда еще не было. Теперь у Урунбая Абдуллаева есть и дети, и внуки, и он в мыслях своих сейчас рассказывает о них своим фронтовым друзьям.

Минуты, эти короткие мгновения сейчас здесь, у гранитного памятника в далеком от Каракалпакии латвийском городке Лудзе, растянулись для Урунбая Абдуллаева на долгие годы. Обо всем он успел рассказать и все припомнить: и как выжил, кочуя по госпиталям и лазаретам, как вернулся в родной аул и, истосковавшись по земле и мирному труду, взялся за землепашество и стал выращивать хлопок, как постепенно годы его молодости скатились слезинкой радости по щеке и в висках засеребрилась седина.

Из городского парка от памятника в сопровождении молчаливой пионерской ватаги идет Урунбай Абдуллаев по дороге мимо тихой городской окраины с чистенькими и красивыми каменными домиками, с затейливыми коньками да флюгерами на крышах, идет и рассказывает вслух, как это тогда все было, как их часть с боями продвигалась вперед и освобождала латвийские хутора и деревни, как подошли они и к этому городу Лудзе. Вышли они из городских улочек и остановились на возвышенности. Отсюда все хорошо видно и все далеко просматривается. Вон за лугами и пшеничным полем вьется и бежит журчащая речушка Сунуплява. Вон там деревня, а вон тот высокий холм — это и есть та самая навсегда памятная высота 144. Близко, кажется сейчас, высота, рукой подать, и все видно, как на топографическом макете. А тогда, тридцать с лишним лет назад, все расстояния увеличивались опасностью, риском и тем, что приходилось пробираться где ползком, где резким рывком и броском, и все время озираться, и все время отстреливаться. Далеко было до этой высотки. Вдвое, втрое дальше теперешнего.

Сейчас эта высотка густо поросла луговой травой. Нет на ней ни следов траншей и окопов, ни зияющих воронок от разрывавшихся и вздыбливавших землю снарядов. Мирно пасутся на высотке с десяток тучных крутобоких рогатых коров. Белобрысый пастушок лет двенадцати и девчонка чуть помладше в платьице с немножко полинявшей вышивкой и ленточками в косичках сначала с удивлением посмотрели на поднимавшегося по склону холма совсем незнакомого человека, но увидели на груди у него Золотую Звезду Героя, ордена и медали и сразу поняли, что за человек приближается к ним, махнули хворостинами на коров, чтобы те отошли подальше и не мешали, сами подошли поближе и смешались с группой сопровождающих ребятишек.

Осмотрелся Урунбай, нет, не осталось на высоте никаких следов войны, окопы и воронки заровняли дожди, талые воды да ручьи, все неровности скрыла густая трава с лазоревыми и малиновыми цветочками. Ни осколков металла, ничего нет, а если и осталось что от войны, все, видно,