Жрец Хаоса. Книга ХII - М. Борзых

убьют. — Она шмыгнула носом. — И мама с папой пошли. И другие пошли. Их раздели, дали чёрные ножики и велели спрятать под рубахи. И они поплыли на плотах. А мы здесь остались.

У Эсрай похолодело внутри.

— Чёрные ножики? — переспросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Как кусочки чёрной скалы?

— Да, — кивнула девочка. — Страшные такие. Блестят, но света не отражают. Мама плакала, когда его брала.

Эсрай закрыла глаза на мгновение, сопоставляя факты. Отсутствие ровного магического фона близ русских позиций получило объяснения. Австро-венгры взяли в заложники мольфарских детей и потребовали от родителей отправиться на добровольное жертвоприношение. Тем ничего не оставалось, кроме как умереть, спасая своих детей.

— Скоты, — выдохнула она сквозь зубы. — Какие же они скоты…

Богиня открыла глаза и посмотрела на детей. Два десятка пар глаз смотрели на неё с надеждой и страхом. Они ждали, что она что-то сделает. Ждали чуда.

Эсрай поднялась на ноги. Решение пришло мгновенно.

— Слушайте меня внимательно, — сказала она тихо. — Сейчас я открою проход в земле. Старшие берут самых маленьких на руки, чтобы не отставали, и идут за мной. Быстро, тихо, без плача и криков. Сможете?

Дети закивали. В их глазах зажглась робкая надежда. Пусть всё происходящее сейчас напоминало сказку, но детям проще было поверить в чудо, чем в суровую кровавую правду жизни.

Толща земли, послушная воле Эсрай, разошлась, внутри открылся подземный ход с чуть светящимися прожилками света.

Первыми пошли мальчик лет двенадцати с кровоподтёком на скуле и с той самой девочкой на руках, что не побоялась заговорить с Эсрай. Остальные входили кто быстро, а кто медленно, оглядываясь. Старшие подхватывали младших на руки, прижимая к себе, или крепко держали за ладошку, чтобы не потерять. Через минуту все два десятка пленников вошли в подземный лаз. И лишь последняя девочка лет семи с серьёзным взрослым взглядом перед входом обернулась и сказала:

— А вы тётя недоговариваете. Вы не лунная, вы серебряная фея.

Эсрай невольно улыбнулась. Фея так фея. Похоже, у малышки на стрессе открылся дар в юном возрасте, раз она смогла рассмотреть вторую природу её силы.

— Я по маме — лунная, а по папе — серебряная. Ты меня раскусила. А ещё я та, кому очень не нравится, когда взрослые дяди обижают детей, — ответила она. — А теперь — за мной. И ни звука.

Земная твердь сомкнулась за их спинами. Сама Эсрай встала во главе колонны. Дети послушно, цепочкой следовали за ней, изредка касаясь стен подземного хода, чтобы доказать себе реальность происходящего. Старшие вели младших или несли на руках. Никто не плакал, не капризничал, не устраивал истерик.

Эсрай вела их быстро, но осторожно, выбирая самые безопасные пути, обходя места, где чувствовалось присутствие людей или магии. Подземный коридор вился между пластами породы, уходя всё дальше от вражеского лагеря.

Она вывела их на склон одного из холмов, километрах в тридцати от позиций. Здесь, среди валунов и редкого кустарника, было относительно безопасно — далеко от дорог, от войск, от любопытных глаз.

— Всё, — сказала Эсрай, останавливаясь. — Дальше я вас не поведу. Здесь вы в безопасности. Спрячьтесь вон там, между камнями, — она указала рукой. — Сидите тихо и ждите. Я вернусь за вами, как только смогу. Обещаю.

Дети смотрели на неё. В их глазах читалась благодарность, смешанная со страхом, что она уйдёт и не вернётся, что всё это окажется сном.

— Вы же не вернётесь? — тихо спросил у неё один из самых старших мальчишек. — И родители наши… они тоже не вернутся?

Наверное, нужно было солгать про родителей, но Эсрай не смогла.

— Родители не вернутся, а я вернусь, — твёрдо сказала она. — Обязательно вернусь. Но сначала мне нужно надавать по рогам тем уродам, которые вас посадили в клетку. Они использовали вас, чтобы убить ваших родителей. Так не должно быть. Так не будет.

Она развернулась и шагнула обратно в камень, оставив детей на склоне. Сзади донёсся тихий, удивлённый вздох, но она не обернулась. Время не ждало.

А после Эсрай отправилась под позиции австро-венгерского лагеря. Настоящая работа только начиналась. И жалости в ней не осталось ни грамма после увиденного.

Металла в лагере было много. Очень много. Орудия, снаряды, повозки, каски, пряжки, пуговицы, штыки, ножи, иглы для шприцев, хирургические инструменты в лазаретах — целое царство металла, покорное её воле.

Эсрай любила работать с металлом. Любила это чувство, когда ты касаешься его мыслью, и он откликается, дрожит, ждёт приказа. Каждый кусок металла хранил память о том, кем был сделан, кто его держал, кому он служил. И эта память тоже была инструментом.

Она подошла к задаче с фантазией.

— Что там говорил Юрий? — пробормотала она, пристраиваясь поудобнее в каменной толще прямо под батареей. — Повести стволы… Сделать так, чтобы взрывались? С этого мы только начнём!

Она улыбнулась и, словно дирижёр, принялась за исполнение металлической симфонии смерти.

Стволы орудий вздрогнули первыми. Снаружи, в лагере, ещё не поняли, что происходит. Просто кто-то из артиллеристов заметил, что его пушка ведёт себя странно. А потом стволы начали гнуться. Плавно, неспешно, как живые, они изгибались, закручивались спиралью, смыкались у дульного среза, превращая смертоносное орудие в груду бесполезного металла.

Но это было только начало.

Снаряды в ящиках, аккуратно сложенные рядом с орудиями, вдруг начали вибрировать. Солдаты шарахались от них, кричали, звали офицеров, но было поздно. Снаряды взрывались, сея панику, разрушения и смерть. Осколки косили своих же, взрывная волна переворачивала лафеты, сбивала с ног бегущих.

Эсрай работала методично, переходя от батареи к батарее. Где-то она заставляла стволы взрываться прямо во время выстрела, и тогда смерть настигала расчёт полностью. Где-то просто выводила орудия из строя, оставляя их немыми и бесполезными. Где-то устраивала целые фейерверки, когда снаряды начинали рваться в воздухе, едва вылетев из ствола, осыпая свои же позиции градом раскалённых осколков.

Но и это было не всё. Каждый солдат был ходячим складом оружия: ножи, штыки, пряжки, пуговицы. Эсрай добралась и до них.

Ножи, висевшие на поясах, вдруг норовили выскользнуть из ножен и полоснуть по рукам владельцев. Штыки на винтовках порывались проткнуть соседа. Пряжки на ремнях раскалялись, обжигая животы. Пуговицы на мундирах отлетали с такой силой, что превращались в шрапнель.

По лагерю прокатилась волна криков боли, ужаса, непонимания. Металл, служивший верой и правдой годами, вдруг ожил. Австро-венграм резко стало не до ведения боевых действий.

Эсрай слушала симфонию боли и паники, и на лице её не было ни тени жалости. Только холодное, сосредоточенное удовлетворение.

Глава