«Вы и убили-с…» Философия криминального сюжета в русской классической литературе - Гаянэ Левоновна Степанян

Началось расследование содержания лекций Белоусова. Надеясь утишить разбушевавшиеся среди учеников и преподавателей страсти, тогдашний директор гимназии Шаполинский просто исключил из списка изучаемых предметов злополучное естественное право. Но вскоре в гимназию прибыл новый директор, Ясновский, и он снова дал ход делу против Белоусова, так как обнаружилось, что тетрадка Гоголя с конспектами белоусовских лекций по естественному праву ходила по рукам младших учеников.

Эта тетрадь не дошла до нас, но она не только существовала – она стала для гимназистов важным текстом, а это ли не доказательство того, что естественное право, как его понимал Белоусов, оказало большое влияние на мысль самого Гоголя.

В 1827 году начались дознания. Учеников допрашивали, чтобы вызнать, по одобренной ли правительством книге или по собственным запискам читал свои лекции Белоусов, соответствуют ли обнаруженные тетради с записями лекций курсу Белоусова и пр. Гоголь, которого также допросили 3 ноября 1827 года, всячески защищал любимого учителя и даже подправил протокол своего допроса, вычеркнув показания, которые могли бы бросить тень на наставника.

Отзвуки нежинского дела дают о себе знать в письме Гоголя П. П. Косяровскому от 3 октября 1827 года. Гоголь, собираясь посвятить себя юстиции, обосновывает свое желание так: «Я перебирал в уме все состояния, все должности в государстве и остановился на одном. На юстиции. – Я видел, что здесь работы будет более всего, что здесь только я могу быть благодеянием, здесь только буду истинно полезен для человечества. Неправосудие, величайшее в свете несчастье, более всего разрывало мое сердце. Я поклялся ни одной минуты короткой жизни своей не утерять, не сделав блага» (X, 74). О том, что эти настроения связаны с лекциями любимого наставника, свидетельствуют строки: «Два года занимался я постоянно изучением прав других народов и естественных, как основных для всех, законов, теперь занимаюсь отечественными. – Исполнятся ли высокие мои начертания?» (X, 74–75).

В 1830 году, через два года после окончания Гоголем гимназии, до начальника Третьего отделения и шефа жандармов А. Х. Бенкендорфа дошли сведения об идеологическом противостоянии в нежинском учебном заведении. Он сообщал министру просвещения К. А. Ливену, что получил «“частным образом некоторые бумаги, относящиеся до преподавания наук в Нежинской гимназии князя Безбородко”, и счел должным препроводить их ему для расследования»[39]. Началось «дело о свободомыслии» и очередное дознание, по итогам которого Ливен направил Николаю I доклад «Об открывшихся беспорядках в гимназии высших наук князя Безбородко» и записку Бенкендорфу. В записке сообщалось, что в курсе Белоусова «обнаружены мысли, “не согласные с законом христианским” и “могущие дать повод к нелепым толкам в рассуждении правительства”; что Белоусов на своих лекциях развивал идею “о не неприкосновенности верховной власти”»[40]. Преподавателей, разделявших независимый образ мысли Белоусова, обвинили в том, что «среди учеников были распространены запрещенные сочинения, и гимназисты “занимались пением возмутительных стихов Рылеева и пр.”. Подчеркивалось, что это имело место в 1825 г., “следственно, перед самым открытием замыслов тайных обществ”»[41].

Николай I лично изучил доклад и написал на нем карандашом: «Согласен; тех из профессоров, кои нерусские, выслать за границу. Русских же выслать на места родины, отдав под присмотр полиции; а попечителю [Харьковского учебного округа] за слабое смотрение сделать выговор»[42].

Белоусова и еще ряд преподавателей уволили, поставили под надзор полиции, кое-кого и сослали.

А в 1832 году гимназия подверглась окончательному разгрому: на ее месте был создан физико-математический лицей с узкой специализацией.

Вероятно, «дело о свободомыслии» в Нежинской гимназии существенно повлияло на решение Гоголя отказаться от государственного поприща: слишком уж недостижимыми оказались его мечты. Но криминальные сюжеты, легшие вскоре в основу «Мертвых душ» и «Ревизора», носят отнюдь не беллетристический характер – они описаны с пониманием всей юридической подоплеки.

Взгляд Гоголя на механику криминального сюжета, по сравнению с Пушкиным, Достоевским, Островским, Толстым и Лесковым, имеет свою особенность в том, что, по словам Бердяева, у Гоголя «было совершенно исключительное по силе чувство зла. И он не находил тех утешений, которые находил Достоевский в образе Зосимы и в прикосновении к матери-земле»[43]. По Бердяеву, зло у Гоголя в последнюю очередь имеет социальную природу, оно – инфернально: «Вот что необходимо прежде всего установить – творчество Гоголя есть художественное откровение зла как начала метафизического и внутреннего, а не зла общественного и внешнего, связанного с политической отсталостью и непросвещенностью. … Гоголю не дано было увидеть образов добра и художественно передать их. В этом была его трагедия»[44].

Критики школы Белинского связывали и «Мертвые души», и «Ревизора» с социальными язвами, которые достаточно исправить для того, чтобы избавиться от хлестаковых, чичиковых и прочих наваждений русской действительности. Но Бердяев заметил, что «мертвые души не имеют обязательной и неразрывной связи с крепостным бытом и ревизор – с дореформенным чиновничеством. И сейчас после всех реформ и революций Россия полна мертвыми душами и ревизорами, и гоголевские образы не умерли, не отошли в прошлое, как образы Тургенева или Гончарова»[45].

Значит ли это, что в «Ревизоре», в «Мертвых душах» дихотомия добра и зла неразрешима, что сама социальная среда и искаженная внутренняя правда едва ли не каждой личности глубоко порочна, беспросветна, бесперспективна? Или у Гоголя всё же есть тропинка, ведущая к отцовскому образу, восстановление которого в социуме и в частной жизни в равной мере излечит от зла инфернального и криминального?

Расследуем этот путь, но сначала – почти детективная история о двух ревизорах.

Детективная история с участием двух ревизоров[46]

У Гоголя был старший современник, украинский писатель Григорий Фёдорович Квитка-Основьяненко (1778–1843), о котором Николай Васильевич, судя по воспоминаниям современников, знал[47]. Двойная фамилия Григория Фёдоровича – частично псевдоним[48], в котором отразилась его тяга к оседлости, – черта, противоположная страннику Гоголю, вечно нуждавшемуся в дороге. Квитка вступил в литературу раньше Гоголя и к моменту публикации гоголевских «Вечеров на хуторе близ Диканьки» уже написал немало прозаических произведений. В его украинских повестях коллизии и герои перекликаются с гоголевскими. Исследователи объясняют сходство тем, что оба писателя использовали для работы одни и те же источники: оба писали по мотивам украинского фольклора и этнографии; оба пользовались словами и оборотами из украинского языка[49]. Но объединяет их не только единое культурное поле. Сюжетным сходством поражают их пьесы: речь о первой комедии Квитки «Приезжий из столицы, или Суматоха в уездном городе» (1827, опубликована в 1840) и «Ревизоре» (1836 – первая постановка) Гоголя.

Поначалу Квитка не очень дорожил своим первым драматургическим опытом. В 1828 году он получил разрешение цензуры на публикацию пьесы, но ни издать, ни поставить ее не пытался. «Приезжий…» распространялся в списках. Судьбой своего детища автор озаботился только после гоголевского триумфа в обеих столицах. Биограф Квитки,