Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

В каждой из этих песен присутствовал ряд комментариев к текущим событиям середины столетия. Лучшим примером того, как функционировали такие комментарии, является первая из перечисленных песен[61]. В своей традиционной форме это жалобная песня о любви, но мне удалось найти девять сатирических версий произведения, в каждой из которых присутствует припев, высмеивающий Людовика XV как беспомощного и невежественного правителя:

Ah! Le voilà, ah! le voici

Celui qui n’en a nul souci.

Ах! вот и он, ах! вот и он сам,

Беззаботный наш.

В первом куплете нападки адресованы королю и мадам де Помпадур:

Qu’une bâtarde de catin

A la cour se voit avancée,

Que dans l’amour et dans le vin

Louis cherche une gloire aisée,

Ah! Le voilà, ah! Le voici

Celui qui n’en a nul souci.

Эта ублюдочная шлюха

Вознеслась при дворе,

Где в любви или в вине

Луи ищет легкой славы,

Ах! вот и он, ах! вот и он сам,

Беззаботный наш.

В последующих стихах этой песни высмеивались королева, дофин, маршал де Сакс и самые известные министры. Со временем текст песни эволюционировал, увеличившись с шести до двадцати трех куплетов, для которых можно установить датировку, исходя из заметок на полях песенников и намеков на ряд событий. Среди последних были мирные переговоры в Ахене, сопротивление введению налога vingtième (двадцатины)[62] и нашумевшая история с маршалом де Ришелье, который наставил рога откупщику де ла Попелиньеру, распорядившись соорудить потайную дверь в его доме, чтобы пробираться в спальню его жены. Версии песни немного разнятся, что указывает на вариации в процессе устной ее передачи с августа 1747‑го по февраль 1749 года. В совокупности эти стихи представляют собой обвинение властей предержащих и самой системы, получившее массовый размах.

На самом деле парижане с удовольствием высмеивали «грандов» уже больше сотни лет, причем значительная часть этих насмешек исходила от самих придворных, которые вели бесконечные баталии за влиятельные должности и победу над своими соперниками в Версале. Следующий отрывок из наблюдений современника демонстрирует, что стихи распространялись как от верхов к низам, так и в обратном направлении:

Гнусный вельможа складывает их [клеветнические слухи] в рифмованные двустишия, а затем поручает своим безродным слугам разбросать их по рыночным павильонам и уличным лоткам. С рынков они попадают к ремесленникам, а те, в свою очередь, передают их обратно дворянам, которые их сочинили. Не теряя ни минуты, они отправляются на Ойль-де-Беф [место встреч в Версальском дворце] и шепотом переговариваются друг с другом совершенно лицемерным образом: «Вы читали такое? Вот, поглядите. Все это ходит среди простых парижан»[63].

В кризисные периоды наподобие четырех лет после Войны за австрийское наследство такие однодневки могли нанести серьезный ущерб. Например, одна подобная песня ускорила фундаментальные перестановки в правительстве, а другая из приведенных выше мелодий, Dirai-je mon confiteor («Произнести ли мне свою исповедь?»), сначала также бывшая любовной песней, превратилась в пасквиль, направленный на одну герцогиню, и в конце концов привела к падению Жана-Фредерика Фелипо, графа де Морепа, самого могущественного министра в Версале, 24 апреля 1749 года. Несмотря на вызванный песней скандал, который потряс и захватил парижан, чтобы понять ее суть, надо было иметь определенный навык чтения между строк[64]:

Par vos façons nobles et franches,

Iris, vous enchantez nos cœurs.

Sur nos pas, vous semez des fleurs,

Mais ce sont des fleurs blanches.

Своими благородными и свободными манерами,

Ирис, ты очаровываешь наши сердца.

На нашем пути ты рассыпаешь цветы,

Но это белые цветы.

Вечером накануне того дня, когда куплет разошелся по Парижу, Морепа присутствовал на ужине в petits apartements (малых апартаментах) Версаля, куда часто удалялся король, чтобы насладиться уединением. Помимо Людовика и Морепа, на ужине присутствовали всего два человека: мадам де Помпадур и ее кузина, мадам д’Эстрад. В качестве галантного жеста мадам де Помпадур раздала собравшимся за столом несколько белых гиацинтов, которые она сорвала сама. Однако прозвучавшее в песне упоминание белых цветов (fleurs blanches) было отнюдь не лирической деталью, а указанием на венерическое заболевание – flueurs (буквально: истечение), – признаки которого присутствовали в менструальных выделениях. Иными словами, в песне утверждалось, что любовница короля заразила его венерической болезнью. Даже для публики, закаленной непристойными песнями во времена Регентства (1715–1723) и Фронды (1648–1653), гражданской войны, которой способствовали действия Парижского парламента и аристократии, это было слишком. Король сместил Морепа и сослал в его загородное поместье.

В этом скандале Морепа был главным подозреваемым, поскольку он не понаслышке знал об эпизоде с гиацинтом и часто делился с другими людьми песнями, а то и сочинял их сам. Новые куплеты он черпал из докладов, которые готовила парижская полиция, и использовал песни, чтобы развлечь короля и ослабить его врагов. Chansonnier Maurepas – коллекция песен, собранная Морепа, – составляет 45 рукописных томов, которые ныне хранятся в Национальной библиотеке Франции, и является богатым источником сведений об исполнении песен как одном из аспектов политики в XVIII веке. Современники, хорошо осведомленные о страсти Морепа к песням, были убеждены, что именно они стали причиной его падения. Как выразился Барбье, «можно быть абсолютно уверенным в том, что всему виной были эти стихи и песни, которые явно оскорбляли короля и, как утверждается, исполнялись перед ним на ужинах»[65].

Конечно же, парижане понимали, что за этим событием кроется нечто большее, чем гадкая песенка о мадам де Помпадур. Занимая посты министра военно-морского флота и министра королевского двора (Maison du roi), к юрисдикции которого относились Департамент Парижа и контроль над столичной полицией[66], Морепа был доминирующей фигурой в правительстве страны. Он занимал министерские должности на протяжении 26 лет (впервые он вошел в правительство в 1718 году в возрасте 17 лет) и казался непоколебимым. Однако его могущество основывалось на связях с королевой и дофином, при этом Морепа не очень ладил с королевскими любовницами, в особенности с мадам де Помпадур, которая стала союзницей его соперника, военного министра графа д’Аржансона. По слухам, Морепа способствовал распространению песен и стихов, направленных против Помпадур, – так называемых пуассонад: это название напоминало о ее неблагозвучной девичьей фамилии Пуассон («рыба»). Кое-кто предполагал, что если бы Морепа удалось продемонстрировать королю, что парижане поносят мадам де Помпадур, то ему удалось бы добиться, чтобы Людовик сменил ее на какую-то другую любовницу, связанную с придворной группировкой Морепа. Стремясь замести следы, Морепа якобы утверждал, что пуассонады исходили от еще одного его недруга, маршала де Ришелье, союзника д’Аржансона и Помпадур. Однако Ришелье раскрыл этот замысел и уведомил о нем короля как раз в тот момент, когда в Париже стала распространяться песня о белых цветах.

Эта версия падения Морепа во многом была основана на придворной «фабрике слухов» и гротескном характере версальской политики. Парижане, мало соприкасавшиеся с этим чуждым им миром, не могли знать наверняка, что именно скрывалось за падением Морепа, однако было известно, что этому событию способствовали песни, а в результате его опалы произошла перегруппировка сил. При последующем перераспределении министерских полномочий