Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах - Роберт Дарнтон

и признавали maîtresse en titre (официальную фаворитку) неотъемлемой фигурой при дворе, секс с сестрами воспринимался как разновидность инцеста. Более того, сам Людовик считал свои внебрачные связи греховными, хотя предавался им с таким же рвением, что и охоте, и признавал свои грехи перед духовником. Тот не отпустил бы королю грехов, если бы тот не отказался от супружеских измен, а без отпущения грехов Людовик не мог быть допущен к причастию. Хотя после своей болезни в 1744 году он на несколько недель расстался с герцогиней де Шатору, младшей из сестер де Нель, вскоре он снова сблизился с ней, а в 1745 году, после ее смерти, переключился на мадам де Помпадур.

К тому времени недобрая молва о том, что король живет без отпущения грехов, уже успела распространиться. Людовик посещал мессы, но больше не причащался, поэтому не обладал благодатью, необходимой для совершения обряда королевского прикосновения. Считалось, что, прикасаясь к подданным, страдающим золотухой, французские короли излечивали от этой болезни, которая носила название le mal du roi (королевский недуг). Эту силу короли якобы обретали благодаря религиозным обрядам во время своей коронации и традиционно являли ее после пасхальной мессы, прикасаясь к больным, которые выстраивались в Большой галерее Лувра. Но поскольку Людовику не удавалось совершить faire les Pâques (причастие на Пасху), он утратил эту священную силу[53].

Это обстоятельство затронуло всех его подданных, а не только тех, кто страдал золотухой. В 1750 году французы надеялись, что папа провозгласит «юбилей» (Jubilé), или период коллективного покаяния и всеобщего отпущения грехов, который обычно устраивался раз в 25 лет. Однако распространился слух, что «юбилей» будет отменен в качестве наказания за то, что король был отлучен от причастия. Один из нувеллистов опубликовал следующее письмо своего корреспондента, в котором тот поносил Людовика из‑за того, что он лишил свой народ «юбилея»: «Чудовищно, что вся Франция должна быть этого лишена, потому что король по своей собственной вине не в состоянии принять эту благодать [святое причастие]»[54]. Общее негодование выражалось в ряде самых грубых стихотворений:

Louis le mal-aimé

Fais ton Jubilé,

Quitte ta putain

[Mme de Pompadour]

Et donne-nous du pain [55].

Луи нелюбимый,

Отпразднуй свой юбилей,

Брось свою шлюху

[мадам де Помпадур]

И дай нам хлеба.

Это уже были не шутки, и такие вещи распространялись среди простых людей. Полиции редко удавалось установить авторство таких стихов, однако был случай, когда обнаружилось, что куплеты с нападками на короля сочинила мадам Дюбуа, жена некоего лавочника. В начале своего произведения она выражала замешательство по поводу «юбилея»:

Nous n’aurons point de Jubilé.

Le peuple en est alarmé.

У нас не будет Юбилея.

Народ встревожен этим.

А в конце присутствовал грубый намек на сексуальные прегрешения короля:

Le pape en est ému, l’Église s’en offense,

Mais ce monarque aveuglé,

Se croyant dans l’indépendance

Rit du Saint Père et f… [fout] en[56].

Папа затронут (оскорблением), церковь оскорблена,

Но этот ослепленный монарх,

Считающий себя независимым,

Смеется над Святым Отцом и совокупляется с кем хочет.

Однако в 1751 году папа Бенедикт XIV издал буллу, распространявшую празднование «юбилея» на всех католиков, и 29 марта в Париже начали совершать соответствующие обряды. Впрочем, к тому времени правление Людовика уже утратило сакральный характер. В 1749 году маркиз д’Аржансон отмечал, что простой народ воспринял выкидыш дофины как Божью кару за грехи короля[57], а полицейский шпик доносил о следующем разговоре в мастерской изготовителя париков:

Офицер этот [Жюль-Алексис Бернар], посещая мастера по изготовлению париков Годжу, зачитал в присутствии месье д’Аземара, офицера-инвалида, письмо с нападками на короля, в котором Его Величество обвинялся в том, что позволил невежественным и неспособным министрам руководить собой и заключил постыдный мир, в результате которого отказался от всех завоеванных земель… [Кроме того, говорилось,] что король имел отношения с тремя сестрами и шокировал своим поведением народ, что он навлечет на себя всевозможные несчастья, если не исправится,… [и] что король не причащался на Пасху и из‑за него королевство Господне будет проклято.

Похищение принца Эдуарда стало поворотным моментом в отношениях между парижанами и королем, связанным с общим недовольством войной и миром. Парижане отреагировали на это событие тем, что перестали кричать «Да здравствует король!», а Людовик в ответ вообще стал избегать Парижа. В то же время невозможность причащаться подорвала его сакральную силу – он утратил силу королевского прикосновения, а вместе с ней и связь с жителями французской столицы.

Глава 3. Песни свергают правительство

Парижане воспринимали новости ушами, из звуков уличных песен. Каждый день на старые мелодии сочинялись новые слова, и эти послания разлетались по воздуху, выступая, по сути, в качестве аудиогазет. Министры в Версале и полицейские инспекторы в Париже понимали, каким влиянием обладают песни, и следили за ними: французское государство, как выразился парижский остряк Николя Шамфор, было «абсолютной монархией, смягчаемой песнями»[58]. 24 апреля 1749 года песни свергли действующее правительство – именно к такому выводу пришли тогдашние наблюдатели[59], и этот эпизод служит свидетельством того, какую роль звук играл в ментальной жизни парижан в XVIII веке.

У народов есть общий репертуар разных мелодий: колыбельные, религиозные гимны, рождественские колядки, баллады, песни о любви, застольные песни, боевые песни – а сегодня это ушедшие в массы мелодии рекламных роликов и популярных исполнителей. В XVIII веке, как уже говорилось во введении, в сознании парижан постоянно присутствовал некий общий набор мелодий, причем многие люди сочиняли новые слова к самым известным из них, высмеивая известных личностей или комментируя текущие события. Музыка служила мнемоническим приемом и средством распространения информации по всему городу: уличных певцов можно было услышать где угодно; люди обычно пели на общественных мероприятиях и за работой. Некоторые парижане записывали только что появившиеся песни на клочках бумаги, которые передавались из рук в руки, декламировались и распевались в общественных местах. Коллекционеры копировали такие тексты в альбомы, так называемые chansonniers (песенники), в которых содержится множество материала. Благодаря этим данным мы способны проследить, как складывались отдельные песни, откликавшиеся на текущие события. Кроме того, появлялись «ключи» с партитурами к самым популярным песням, которые можно было узнать по их названиям или первым строчкам. С помощью нотных записей мы можем реконструировать звучание песен, то есть услышать фрагменты прошлого – хотя бы приблизительно, с учетом вариаций в манере исполнения и отрывочности сохранившихся свидетельств[60].

Не вдаваясь в музыковедческую специфику, можно выделить наиболее распространенные мелодии и связанные с ними тексты. Вот полдюжины мелодий, которые чаще всего появлялись в песенниках 1740‑х годов:

Dirai-je mon Confiteor («Произнести ли мне свою исповедь?»), также известная под названием Quand mon amant me fait la cour («Когда любимый ухаживает за мной»).

Réveillez-vous, belle endormie («Проснитесь, спящая красавица»), также известная под названием Quand le péril est agréable («Когда опасность приятна»).

Lampons («Выпьем до дна»).

Les Pantins («Куклы»).

Biribi («Бириби», название азартной игры).