Культура древней Вавилонии - Николай Михайлович Никольский

возврата». Там они питаются глиной, пьют грязную воду и ведут самое безрадостное существование, пораженные вечными болезнями и мучениями. Болезни и мучения причиняются теми же бесами, которые напускают болезни и мучения на живых; загробные болезни мертвого являются как бы продолжением тех болезней, от которых человек умер. Над мертвыми и бесами в «стране без возврата» царят бог и богиня подземного царства Нергаль (шумерский Ниназу) и Эрешкигаль (семитская Аллату). В своей основе и эта концепция также еще очень древняя, ибо в ее первоначальном шумерском варианте над царством мертвых господствует одна Эрешкигаль, царица мертвых, аналогичная царице живых Мами или Нинхурсаг. Но миф о том, как Нергаль стал супругом Эрешкигаль, возник уже на семитской основе и значительно позднее. Этот миф дошел до нас в отрывках с большими пробелами, но в основном его содержание ясно. В нем говорится, что боги однажды устроили пир в своем небесном дворце и послали гонца к «своей сестре Эрешкигаль» сказать; «Даже если мы сами спустимся к тебе, то все же ты не поднимешься к нам; так пришли гонца, чтобы он взял угощение для тебя». Эрешкигаль послала своего визиря Намтару; когда последний явился к богам, все боги, кроме одного, встали и приветствовали его как гонца «своей верховной сестры». Только один бог не встал; разгневанная Эрешкигаль потребовала его выдачи, чтобы убить его. Смельчаком оказался бог Нергаль; пришлось ему идти к Эрешкигаль. Но Эа дал ему четырнадцать бесов, которых Нергаль поставил в четырнадцати воротах «страны без возврата»; сам ворвался во дворец, «потащил он Эрешкигаль с трона за волосы, пригнул се к земле, чтобы отрубить ей голову». Эрешкигаль взмолилась; «Не убивай меня, брат мой, я скажу тебе слово; будь моим супругом, а я буду твоей женой… ты будешь государем, я буду государыней». Это сказание, сохранившее ряд фольклорных мотивов и, несомненно, отражающее переход от матриархата к патриархату, получило свое окончательное оформление в классовую эпоху, когда сложились первые полупатриархальные деспотии. Но в основе его лежит миф, в котором подземная страна мертвых представляется копией с материнской общины живых.

К этой основной концепции загробного существования примешиваются некоторые новые представления, появившиеся в классовую эпоху в связи с попыткой преодоления пессимистического представления о «стране без возврата». Одно из них вообще не получило надлежащего развития, другое привилось, но мы, к сожалению, не имеем его полного изображения. Намеки на эти новые представления имеются, во-первых, в заключении известной поэмы о схождении Иштар в «страну без возврата» и о воскрешении Тамуза. Тамуз воскресает, окропленный живой водой, которую хранят ануннаки, небесные духи. Они дают живую воду для Тамуза по приказу богини Эрешкигаль, и Иштар оживляет Тамуза. В конце этой поэмы, от которой сохранились только отрывки, говорится, что в «дни Тамуза» на празднике в честь его воскресения вслед за Тамузом должны выйти также «мертвые» (mituti), «чтобы нюхать аромат курений». Другими словами, согласно этому мифу, раз в год мертвые возвращаются к жизни, но, подобно Тамузу, также только на время. Далее возникает еще одна новая концепция, которая носит иной характер. Она пытается дифференцировать судьбу умершего в зависимости от его дел на земле. В зависимости от дел умершего на земле душа каждого умершего в подземном царстве должна подвергнуться суду и получить приговор о своей окончательной судьбе. Суд производит Гильгамеш, бог-целитель, который был сыном Ану и царем Урука; он совершает суд вместе с хранителями живой воды ануннаки. Но, к сожалению, до нас не дошло никаких данных о характере приговоров суда Гильгамеша. Можно только предполагать, что Гильгамеш как председатель коллегии ануннаки был распорядителем живой воды и что от него зависело дать или не дать умершему право воспользоваться временным воскресением в дни Тамуза.

Таким образом, перед нами вырисовывается любопытное явление: идея загробного воздаяния в вавилонской религии только намечается, но не получает полного развития. Корень этой идеи лежит в чувстве бессилия эксплуатируемых классов в борьбе с эксплуататорами, которое «так же неизбежно порождает веру в лучшую загробную жизнь, как бессилие дикаря… порождает веру в богов, чертей, в чудеса и т. п.»[27] Этой верой пользуются эксплуататоры, которые в периоды обострения классовой борьбы стремятся ослабить волю эксплуатируемых к борьбе, выдвигая учение о загробном суде и загробном воздаянии и утверждая, что на загробном суде будет оправдан только тот, кто прожил жизнь в повиновении заповедям богов и повелениям царей как наместников богов на земле. В этих случаях «религия учит смирению и терпению в земной жизни, утешая надеждой на небесную награду»[28]. То обстоятельство, что идея загробного воздаяния в вавилонской религии не получила полного развития, объясняется, конечно, общим застойным характером вавилонского общинного строя. В Двуречье были отдельные моменты резкого обострения классовой борьбы; но там классовые противоречия все же не развились настолько, чтобы могли создаться революционные ситуации, грозящие гибелью командующему классу, ибо рабство в Вавилонии в основном сохраняло домашний характер, а община стойко выдержала все попытки, направленные к ее разложению. Поэтому цари и жрецы грозят непокорным и нарушителям божественных заповедей и царских повелений главным образом земными бедствиями, которые обрушат на головы «грешников» и «преступников» боги. Эта угроза сквозит в официальных формулах заклинаний и заговоров, в которых болезни объясняются гневом богов за оскорбление, нанесенное им больным. Открыто эта угроза высказывается в официальных документах, например в заключительной части законов Хаммураби и в кудурру. Цари грозят нарушителям законов и указов болезнью, голодом, разорением, смертью и другими бедствиями, какие нашлют на них боги; лишь иногда сюда добавляется угроза, что этимму нарушителя будет томиться вечной жаждой[29] — угроза, которая связана с примитивной концепцией живого мертвеца, а также с элементами классовой идеи рабовладельцев о загробном воздаянии. Реализация этой угрозы зависела, как мы увидим ниже, прежде всего от соблюдения живыми обычаев культа мертвых.

Погребальные обряды и обычаи культа мертвых также не представляли собой цельной, единой системы. В III и II тысячелетиях практиковалось сожжение умерших. Этот обычай в особенности применялся по отношению к павшим на поле битвы и засвидетельствован шумерскими царскими надписями. Невдалеке от важнейших шумерских центров, Лагаша и Уммы, в 1887 г. были открыты два города мертвых (в теперешних Сургуле и Эль-Хибба) с целыми улицами, застроенными усыпальницами для хранения пепла сожженных трупов. Пепел хранился в особых сосудах; умершим приносились регулярные жертвы, остатки которых — финики, зерна, кости животных и рыб — были найдены в большом количестве. Эти некрополи были построены, конечно, самими патеси для себя и своих сановников. Но