Истории убийц и насильников. Основано на реальной практике адвоката – ведущего подкаста CrimeCast - Михаил Владимирович Давыдов

Когда машина остановилась, стало понятно: я внутри их базы. Завели в слишком чистое помещение. Слишком белое. Там – другая система. Там тестируют пробки. Чтобы их откупорить. А затем – избавиться.

06

– Второй завел меня в кабинет. Сказал присесть. Начал спрашивать по протоколу: «Имя? Возраст? День недели? Вы осознавали, что убиваете? Вы понимали, что это был человек? А кем они вам казались?»

Я смотрел на него. Говорил, что не помню. Что он был какой-то другой формы, не как человек. Лепил, что в голове просто стоял гул, а когда открыл глаза, он был мертв. Хотел, чтобы они подумали, что я ничего не знаю о них. Что я просто сумасшедший. Так подсказывал внутренний голос. Он диктовал фразы, которые я озвучивал.

Врач что-то записал. Читал мои записи. Листал. Потом ткнул пальцем в текст: «Что значит: «Я – пробка»?»

Я не ответил. Просто сказал, что не знаю. Потому что если объяснить – они вынут.

В конце концов он подвел итог: «Направить на лечение в стационар».

Мне удалось не расколоться. Не проговориться, как бы он ни пытался вытащить из меня информацию.

07

– Меня держали в четырех белых стенах. Я не считал дни – у них другая система счета. Неделя их времени длится девять моих. Год – четыре. Но по их календарю прошло два года. Или чуть больше.

Я не стал другим, стал похожим на них. Голос подсказывал, как себя вести. Я учился говорить правильно, медленно, без всплесков. Научился не жмуриться. Смотрел всегда точно в правый глаз. Это их успокаивало. Они называли это «стабильностью».

Они говорили: «Первые признаки ремиссии, терапия эффективна. Прогноз… сдержанно оптимистичный».

Я говорил им «все в порядке». Если бы не говорил – они бы поняли, что я что-то знаю.

Дали выписку, пакет документов и справку: «Назначено амбулаторное лечение. Контрольные явки – по графику. Рекомендуется непрерывный прием антипсихотических препаратов».

Домой я не вернулся. Мама сказала: «Нам лучше на расстоянии, Сашенька». Отец молчал. Не мог простить то, что я сделал.

Поэтому снял угол. Старую комнату. Кухню, объединенную с гостиной. На стене – персидский ковер. Шторы – коричневые. Пол скрипит, чем-то напоминая мне то время, когда был ликвидатором. Тетка в соседней квартире – сухая, как газета из подвала. Когда пересекались, смотрела на меня, как смотрят на экспонат в музее. Изучала от пяток до макушки.

В квартире жили призраки. Один в кладовке ел зубные щетки. Другой поселился в радио. Вещал молитвы на польском. Я им не мешал, они не мешали мне.

Через месяц появилась квартирантка. Пришла за оплатой. Я увидел ее на лестничной клетке, когда выходил в магазин. Стояла с соседкой и смеялась с треском. Ее смех отдавался у меня грохотом внутри черепа. Между порывами этого стрекотания она говорила: «Нет, я серьезно. Он просто странный».

Значит, заметила. По крайней мере, у нее были подозрения.

Я стоял около входной двери напротив них. И пытался прийти в себя. Выгнать это эхо из головы: «Убей… Убей… Убей…» В глубине меня была надежда, что все это может быть неправдой. Что я все это только придумал себе.

Но не выдержал. Увидел антенны, торчащие у нее из головы. Голос сказал, что делать. Дихлофос, который нашел в подвале, теперь был со мной всегда. Спреем в лицо. Точно в цель. Методично. Как оно учило меня в подвале.

Бегом в квартиру за ножом – и обратно в прихожую. Квартирантка валяется на бетонном полу в истерическом припадке, соседка в шоке кричит и помогает ей встать. Обе, сука, жужжат. Жужжат как никогда. Сильнее, чем моя переродившаяся мать. И я сделал то, что должен был сделать. Двадцать семь ударов – в грудь. Нож маленький, кухонный. Не доставал глубоко. Я бил – она кричала. С каждым ударом – только кровь и крик. Затихла после двадцатого. Семь ударов нанес для верности. Чтобы не оставалось сомнений.

Я перестал писать. Положил ручку возле блокнота, ладони на стол. Он взглянул одним глазом на мои руки и продолжил:

08

– Всего это было шесть раз. Тараканы в халатах называли это «шесть эпизодов». Как будто сериал, а я в нем – режиссер, сценарист и массовка в одном лице. Просто делал то, что должен. Если бы не делал – было бы хуже. Он приходил ко мне, требовал. Я был лишь инструментом в его руках.

Третий – в магазине. Маленький супермаркет на окраине города, освещенный люминесцентными лампами. Линолеум – скользкий, как слизь. Запах уксуса, сырого мяса и горечь приближающейся смерти на языке.

У полки с консервами он говорил по телефону. Но это была не просто речь – судорожные щелчки. Как червяк, барахтающийся на крючке. Шея – вытянутая, губы покрыты хитином. Не человек. Богомол.

Я почувствовал жар – как будто в грудной клетке разожгли костер. Уже знал, что он скажет.

Я взял тяжелую стеклянную бутылку с молоком. Подошел к зеленому вплотную. Он осторожно переставил назад лапки. А я уперся лбом в холодильник с заморозкой. Пельмени были на уровне носа. И просто ждал, периодически постукивая головой о стекло. Ждал, когда голос в голове отпустит.

Четвертый – в маршрутке. Дождливое утро. На улице – грязь вперемешку с остатками снега. Окна запотевшие – ничего не видно. В салоне – яркий запах чужих тел: пота, парфюма, немытых ног. Женщина села рядом. Преклонного возраста. Губы потрескавшиеся, а от волос на голове практически ничего не осталось. Сидит с сумкой, под завязку набитой яблоками. Но запах источала совсем не фруктовый, а как будто лесной. Запах перегнивших листьев. Она встала, и на сиденье осталась слизь. Ясно. Очередная…

Ремень сумки затянул в кольцо. Одним движением – на шею. Рывок. Резкий. Она дернулась – как насаженный на крючок червяк. Когти царапали воздух, будто искали за что зацепиться. Хрип. Глаза закатились, сосуды трескались один за другим – как тонкие жилки в мясном фарше. Белки налились багровым цветом. Ноги по инерции двигались еще секунд пятнадцать. Потом тишина. Тело обмякло. Голова повисла на лямке. Ослабил хватку – и она упала мне на колени. Просто скинул труп на пол…

Пятый – в поликлинике. Кабинет № 9. Девятка – значит, цикл замкнулся. Но я не мог допустить, чтобы он замкнулся на мне. Они ждали меня здесь. Очередь дышала спиной в затылок. Пахло хлоркой, старыми бахилами