Истории убийц и насильников. Основано на реальной практике адвоката – ведущего подкаста CrimeCast - Михаил Владимирович Давыдов

– Добрый день. Простите, что так внезапно. Я понимаю, вы занятой человек, но мне сказали, что можно… что вы работаете по сто пятой статье. У меня… ситуация.

Я кивнул.

– Присаживайтесь!

Руку он пожал с натянутой, почти театральной вежливостью – слишком крепко и слишком долго, будто где-то читал, как именно это делается. Затем аккуратно сел на стул. Документы положил ровно, строго под прямым углом к краю стола.

– Шесть. Если быть точным – шесть эпизодов. Хотя один из них, по заключению, был признан случайным. Я с этим не спорю. Остальные… они были… они были сложнее. Не все так однозначно. Там были обстоятельства. Давление. Сигналы. Мне нужно объяснить.

Он говорил с той интонацией, с какой бухгалтер отчитывается о выручке – без лишних эмоций и сантиментов.

– Ну, рассказывайте, – сказал я, доставая блокнот из тумбы. Он заметил это и едва заметно усмехнулся:

– Записывайте. Можно с конца. Можно с начала. Мне все равно. Но, наверное, правильнее – с той самой весны. Тогда все и началось.

Он сделал резкий вдох и протяжный выдох.

– Жалости не прошу. Хочу, чтобы кто-то наконец понял – я не выбирал. Просто слышал и видел то, что другим недоступно. До сих пор это со мной.

Он положил на стол тетрадные листы. В левом верхнем углу одного из них аккуратно написано:

ЧЕРНОБЫЛЬ – 9

ГОСПИТАЛЬ – 9

НАСЕКОМЫЕ – 9

Я вчитывался в строки, кивая по привычке, а он в это время смотрел на улицу сквозь стекло. Будто что-то разглядывал. Как только я отвел взгляд от бумаг, он начал говорить:

– Не делайте вид, что вам все понятно. Сам до сих пор не понял. Я просто вижу, как слова распадаются на буквы, а буквы складываются в числа. В этих числах я вижу смысл. Послания. Чем больше слов – тем оно четче. Когда связь крепнет – я точно знаю, что мне надо делать. Чтобы стало тише…

Это началось с Чернобыля. Я был ликвидатором на АЭС в 1986 году. Стал человеком с лопатой не по профессии, а по обстоятельствам.

02

– Все было не как в кино. Ни паники, ни криков. Просто звон, царапающий мозг изнутри. И белый свет, режущий глаза, как сварка…

В Припяти никто не понимал, что произошло. Люди стояли на балконах, слушали радио, ожидали новостей. Власти говорили: все в порядке, ничего критичного. Просто ЧП. А тем временем я разгребал последствия аварии.

Я записал себе: Чернобыль. 1986. Ликвидация. Военный.

– Нашей команде скормили приказ, выдали дозиметры, респираторы и спецовки. Послали прямо к воронке – туда, где раньше был реактор. Потолок станции стал пылью. Стен вовсе не было.

Мы шли по мертвому гравию. Под ногами хрустел графит – будто ступали по костям. Воздух… он был не как всегда. Через респиратор ты не слышишь запах, но всем телом можешь почувствовать его плотность.

Становилось тошно. Опустил взгляд, начал считать шаги, стараясь сосредоточиться на форме сапог. И чтобы хоть как-то вырваться из этого оцепенения, машинально поднял голову – просто вдохнуть глазами свежего воздуха. Зацепиться хоть за что-то, кроме руин.

Небо было сине-голубым. Пустым. Ни облака, ни намека на дождь. Оно было слишком чистым. И неожиданно – стая птиц. Высоко, быстро, как сигнал тревоги, который никто не услышал. Я подумал: странно, птицы ведь не должны лететь в зону, здесь заражение…

– И тут – взрыв!

Он ударил по столу ладонью.

– Взрыв прямо за моей спиной. Меня подбросило и вдавило в щель между плитами. Все пропало. Звук. Свет. Ощущение плотности воздуха. А когда открыл глаза – оно уже стояло надо мной. В противогазе. Только вместо фильтров – дрожащий, мясистый хобот. Глаза – фасеточные, выпученные, переливаются всеми цветами радуги. Я хотел закричать, но язык прилип к небу. Все тело будто отключили одной кнопкой.

Он замолчал. Руки скрестил в замок. Я зачеркнул «Военный» и написал «Энтомолог». И с каждым дальнейшим словом крепла уверенность, что именно так и следует его называть.

– Я моргнул несколько раз – и все исчезло. Передо мной – сослуживец, тянет руку. А я стараюсь протянуть ему свою. Дрожащую, обугленную руку. В голове – гул, как после контузии.

Меня отвезли в госпиталь. Там стало только хуже. Врачи что-то говорили прямо мне в ухо, склонившись почти вплотную. Но я слышал не только их. Я был как приемник, поймавший две волны сразу: один голос – рядом, живой, медицинский. Второй – шипел изнутри, но звучал гораздо громче.

Энтомолог начал говорить напряженно.

– Эти голоса. Эти перекошенные рожи. Вчера все было тихо – а сегодня будто кто-то выкрутил реальность наизнанку. Я не понимал, что, черт возьми, творится в моей голове. Но ни у кого не спрашивал. Нас учили держать все внутри. Вот я и пил молча.

Он откинулся назад:

– Сначала алкоголь помогал. Потом начал лишь усиливать искажения. Кошмары становились реальностью. Лица людей плавились у меня на глазах, постоянно меняя форму. Звук – как из рупора. Смотреть на свет, даже самый тусклый, – все равно что на солнце через телескоп. Но водка давала чувство покоя. Правда, временное. Об этом я еще расскажу…

На его лице появилась боль. Я почувствовал, что швы, наложенные на старые раны, начали расходиться.

– Михаил, поймите. Я не псих. Я проводник. Я видел то, что другим не суждено увидеть. И долго держал это внутри. Никому не рассказывал – ровно до этого дня.

03

– В госпитале сказали: черепно-мозговая травма. Закрытая. Неделя, другая на койке. Капельницы с магнезией, диуретики, уколы в живот. Повязка на голове – как на треснувшей банке. После выписки в часть возвращаться не велели, и я решил ехать домой.

Он говорил все тише. Я чувствовал, что каждое слово для него было целой историей.

– Они меня ждали. Наверное… Но я вернулся уже другим человеком. И они были вовсе не те. Дом казался прежним только снаружи. Поднимаюсь на этаж. Остановился у двери. Стою. Смотрю на ручку. И думаю: стучать – или уйти обратно.

Голос Энтомолога опускался еще ниже. Почти полз по полу.

– Жена смотрела отстраненно, как на «Чужого». Мы были в разводе, но все еще жили вместе. Дочь бросилась на шею. Мать кричала что-то с кухни. Отец с братом сидели там же, пили, как всегда, «Столичную». Я не стал с ними пить. Сказал, что все нормально, и пошел спать. Даже не поужинал.

Я продолжал писать, но почерк