Ясырь 2 - Ник Тарасов

навес. Там, дождавшись ухода охраны, я выхватывал кусочек остывшего угля. На плотных листах бумаги я яростно чертил свою абстракцию с претензией на тату Майкла Скофилда. Линии, зигзаги и круги складывались в моей памяти в подробнейшую топографическую карту региона.

Картина получалась крайне интригующей и многообещающей. Мы выяснили, что генуэзские и пузатые венецианские торговые суда — частые гости в Синопской гавани. Более того, в портовых трущобах плотно окопались артели греческих рыбаков, промышляющих переброской неучтённых грузов и контрабандой. Но самым важным открытием стал обрывок разговора о тайной козьей тропе через перевал. Знающие люди могли добраться по ней до морского побережья всего за двое суток жёсткого марш-броска.

Каждый информационный пазл ложился на свое место. Географический маршрут побега прояснился окончательно и бесповоротно. Оставались лишь критические пробелы в ресурсах. Нам катастрофически не хватало ценностей для обмена с контрабандистами, надежного, заточенного куска стали для нейтрализации дозора и того самого слепого пятна в охране, когда бдительность Юсуфа и компании упадет до нуля.

— Слушай, Семён, — прошептал Лукьян однажды теплой ночью, ворочаясь на своей циновке возле остывающей печи. Толмач был полностью погружен в наш общий замысел и тоже непрерывно искал лазейки. — А что если мы турку предложим еще какую-нибудь невиданную диковину? Такое чудо слепим, чтобы он от жадности вовсе разум растерял и в знак милости кандалы с нас срубил подчистую? Без железа мы этот «перевал» махом перескочим.

Я уставился в соломенную крышу, пропуская его идею через фильтры здравомыслия. Мысль толмача оказалась кристально верной. Чтобы Мехмед отдал приказ кузнецу убрать цепи, нужно было стать для него фигурой абсолютной непререкаемой ценности, человеком, приносящим космический доход.

— Ты прав, Лукьян, — задумчиво произнес я, мысленно пролистывая варианты, способные вызвать у османа алчную дрожь…

* * *

Озарение, как это обычно бывает в моей по-дурацки выстроенной жизни, пришло не во время долгих ночных бдений под звёздами, а в самый разгар пыльного, потного полдня.

Я сидел на корточках, стёсывая деревянной щепкой лишнюю глину с дна очередного горшка. Солнце нещадно палило в затылок сквозь дыры в камышовой крыше. В двадцати шагах от нашего навеса, в густой тени старой раскидистой оливы, обустроил себе временную ставку Мехмед. Хозяин виноградников отдыхал после обхода террас. Рядом суетился прислужник, разливая из медного кувшина какой-то горячий напиток.

Мой взгляд зацепился за деталь, которая выбивалась из привычной серо-коричневой палитры. В руках у Мехмеда была небольшая чашка. Она ловила солнечные лучи и нахально отбрасывала блики. Гладкая, блестящая поверхность. Глазурь.

Я перестал дышать на секунду, забыв про горшок. Эта крошечная цветастая посудина в руках османа стоила не меньше, чем целая полка товара на стеллаже моей пористой, шершавой керамики. Подобные вещи привозили издалека, мастера держали секреты в тайне, а покупатели отваливали за гладкий блеск и водонепроницаемость звонкую монету. Мозг моментально отложил щепку в сторону и запустил процесс калькуляции. Если я смогу воспроизвести хотя бы самое грубое, кустарное подобие этого стекловидного покрытия, ценность нашей подвальной мануфактуры взлетит до небес.

Память из двадцать первого века начала выталкивать на поверхность обрывки школьной химии и роликов с YouTube. Принцип я помнил в общих чертах. Тонкий стекловидный слой, который при высокой температуре вплавляется в черепок. База для такой смеси — древесная зола и мельчайший, просеянный речной песок. Но в нашей земляной норе этого было недостаточно: смесь не возьмёт нужный жар и останется шершавой. Нужен был мощный легкоплавкий флюс. Свинец. Его придётся дробить в мелкий порошок и замешивать в жидкую глазурную массу.

— Лукьян, — негромко позвал я, не отрывая глаз от чашки Мехмеда. Толмач тут же высунулся из-за корыта, шлепая грязными пятками. — Нам нужен свинец. Кусочек, обломок, рыболовное грузило — плевать что. Прочеши весь хлам за конюшней. И песка натаскай с отмели, самого мелкого, почти как пыль. Похоже, мы начинаем делать товар получше и подороже. Ту самую диковину, о которой ты говорил.

Первые опыты обернулись сокрушительным фиаско, заставившим меня вспомнить все непечатные обороты русского языка. Добытый Лукьяном кусок свинцового лома мы растирали между камнями почти сутки, стирая ладони в кровь. Смесь из золы, свинцового порошка и песка я щедро развёл водой и намазал на уже обожжённые миски.

После второго обжига я вытащил из ямы отвратительное зрелище. Покрытие пошло мерзкими белёсыми пузырями, словно миска заболела проказой. На других горшках глазурь тупо свернулась сухой коркой и отваливалась кусками при малейшем прикосновении. Я зло сплюнул под ноги, крутя в руках испорченный черепок. Пропорции никуда не годились.

Пришлось варьировать состав. Я увеличил долю золы, убавил песок, а потом догадался вмешать в болтушку горсть тонко растёртой глины — чтобы смесь лучше держалась на стенках до обжига. Но покрытие оставалось блеклым, мутным, грязно-серого цвета. Воду оно уже держало неплохо, однако товарного вида в нём не было ни на грош.

Лукьян сидел напротив, скрестив ноги, и задумчиво грыз травинку, наблюдая за моими мучениями с очередной бракованной партией.

— Слушай, Семён, — неожиданно выдал он, почесав нос, перемазанный золой. — А что если нам туда ржавчину сунуть?

Я замер с миской в руках. Толмач выплюнул травинку и воодушевленно продолжил:

— Ты же давеча сам вспоминал, как в Москве бабе одной помогал. Вроде Лизой её звали, купчиха. Рассказывал, что ржавое железо на кожу чёрный цвет даёт. Может, оно и на глине в огне как-то сработает? Хуже-то этой дряни уже точно не станет.

Мысль прострелила сознание резким разрядом тока. Вот оно. Железо в огне — это цвет. Ржавчина в глазури она должна дать оттенок — от рыжего до густого, тёмного.

Мы перерыли весь хоздвор и нашли здоровенный, облепленный рыжей коростой гвоздь. Я стачивал его о гранитный булыжник часа два, собирая ржавую крошку на кусок холстины. Эту пудру мы торжественно ссыпали в новую порцию глазурной смеси.

Технологию тоже пришлось менять на лету. Я дал свежей миске полностью высохнуть на ветру. Затем мы совершили первый, «утильный» обжиг. Вытащили сухой, звонкий черепок, дождались остывания. Лишь после этого я окунул посудину в глазурную жижу с примесью свинца и ржавчины, дал слою подсохнуть и отправил в жерло печи во второй раз. Дров мы не жалели, стараясь держать жар ровным и плотным.

Когда дым рассеялся и я подцепил миску деревянной рогатиной, у меня перехватило дыхание.

Из пепла появилась вещь.

Глина покрылась плотным, стекловидным глянцем. Цвет играл глубоким, насыщенным красно-коричневым оттенком с тёмными подпалинами там, где жар был сильнее. Да, местами виднелись мелкие потёки, на ободке осталась полупрозрачная проплешина, но поверхность ловила свет и бесстыдно сверкала