Ясырь 2 - Ник Тарасов

Лукьян судорожно вздохнул. Звон его цепи, когда он попытался подогнуть под себя ноги, прозвучал в тишине убийственным набатом.

— А с этим что делать, есаул? — он хлопнул загрубевшей ладонью по металлическому кольцу на лодыжке. — Его слюной не разъешь.

Я перевел взгляд на наши инструменты. В углу, под куском старой дерюги, лежали выданные нам вещи. Топорик для рубки дров. И тот самый массивный, щербатый молоток с коротким, затупившимся зубилом, которые Мехмед милостиво оставил в мастерской для дробления свинцового лома. Рядом пылало жерло печи, способной раскалить железо докрасна.

— Ничего не делать, посадский, — произнес я, растягивая губы в жесткой, лишенной веселья улыбке. Глаза мои скользнули по железному арсеналу. — Мы проведем свою собственную кузнечную смену. Главное — правильно приглушить звук. И выбрать правильную ночь.

* * *

Глядя на лодыжки Лукьяна, я понимал одну простую вещь: пилить эти новые турецкие кольца — затея гнилая. Металл здесь не тот, что на галере. Суровый, толстый, без видимых изъянов. Если взять камень или даже случайный гвоздь и тереть им по звену, мы просидим под этим навесом до второго пришествия. Нам нужен был нормальный инструмент, способный решить проблему грубой кинетической силой.

И такой идеальный набор взломщика у нас, похоже, был. Я подошёл, откинул тряпку с набора инструмента в углу и провел пальцами по деревянной рукояти молотка — она была гладкой, отполированной.

Главной преградой оставался звук. Удар зубила по кованому железу выдаст такой пронзительный звон, что у Юсуфа, дремлющего под оливой в сотне шагов от нас, зубы сведёт. Лязг разорвёт тишину плантации, и через минуту сюда сбежится вся охрана с обнажёнными ятаганами. Надо было найти способ заглушить этот звон или растворить его в чём-то более громком.

Я подкинул молоток в руке, чувствуя его баланс, и посмотрел на нашу сложенную из камня печь. Раз в неделю мы загружали её под завязку, устраивая масштабный обжиг. И в эти дни печь превращалась в ревущего зверя. Пламя гудело в узком дымоходе, дубовые поленья трещали, лопаясь от жара изнутри, а прогретые камни кладки периодически постреливали с сухим, резким треском. В этой какофонии можно было спрятать что угодно. Даже несколько точных ударов по заклепкам.

Оставалась формальность — легализовать наличие инструмента в моих руках, чтобы у охраны не возникло лишних вопросов при случайном обыске.

Днём, когда Мехмед пришёл забирать очередную партию кувшинов, я смахнул глину с пальцев и подошёл к нему.

— Эфенди, — начал я ровным голосом, дождавшись, пока Лукьян переведёт дыхание для перевода. — Мне нужно разрешение держать под навесом, под рукой, инструмент. Зубило и молоток. Мой круг для лепки уже разбалтывается от работы, ось стирается. Нужно подбивать клинья, иначе вращение пойдёт криво, и посуда начнёт оседать.

Турок прищурился, оценивая мою просьбу. Взгляд его скользнул по вращающемуся гранитному диску, затем по рядам готовой глазурованной утвари, приносящей отличный доход. Мастеру нужен уход за станком — это звучало весьма убедительно. Он коротко кивнул, бросив Лукьяну пару утвердительных фраз, означающих согласие. Теперь я имел полное право стучать молотком в своей мастерской.

Параллельно я занялся провизией. Ещё на прошлой неделе мне удалось протолкнуть идею о том, что для создания таких больших партий посуды мастеру требуется больше сил. Нам стали выдавать дополнительные порции. Лепёшки и куски вяленого мяса я не съедал. Когда спускалась ночь, я заворачивал их в обрывок холстины и прятал в самой дальней куче мусора и старой сухой глиняной крошки. Эта порошкообразная пыль отлично впитывала запахи, скрывая тайник от чужих носов.

С удачей нам тоже слегка подфартило. Юсуф, этот маниакальный пёс, внезапно слёг. Горный ветер, продувающий ущелья по ночам, сделал своё дело — надсмотрщик подхватил простуду и пару дней не показывал носа из своей караулки, хрипло кашляя. Я воспользовался этой брешью в оцеплении.

Взяв плетёную корзину, я нагрузил её лучшими глазурованными изделиями, которые мы успели вытащить из печи, и направился к ручью под предлогом долгой промывки глины. Там, в густых зарослях колючего кустарника у самой кромки воды, я соорудил небольшой схрон. Аккуратно уложил посуду, забросал её сухими листьями и камнями. Эти глиняные штуки станут нашей валютой, когда мы доберёмся до побережья.

Вечером, разминая затёкшие плечи, я слушал отчёт Лукьяна. Толмач, общаясь с приходящими возчиками, выудил ценнейшую информацию.

— Раз в месяц, Семён, — шептал он, глядя на тлеющие угли. — Большой торговый караван идёт через наш перевал прямиком в Синоп. Если мы успеем выйти в ночь, сможем нагнать их на дальней тропе и пристроиться в хвосте. Там столько людей и мулов, что два грязных оборванца легко затеряются в толпе.

— Принято, — кивнул я. — Но чтобы затеряться, тебе придётся бежать. И бежать быстро. А ты после первого же подъёма выплюнешь лёгкие.

С этого дня процесс замешивания глины превратился в жёсткую тренировку. Я заставлял Лукьяна топтать жижу с удвоенной скоростью.

— Выше колени поднимай! — командовал я, бросая в корыто новую порцию воды. — Вдавливай пятку так, словно врагу на горло наступаешь. Разогни спину! Если ты не натренируешь дыхалку сейчас, на камнях перевала ты просто сдохнешь.

Толмач сопел, краснел, потел, заливая рубаху, но топтал усердно. Он понимал, что я прав.

План обрёл чёткие контуры. Следующий масштабный обжиг выпадал ровно через десять дней. Это наш дедлайн. В ту ночь, под рёв пламени в кирпичной печи, я собью с него цепи. Мы заберём еду из тайника в мастерской, спустимся к ручью за спрятанной посудой и уйдём на северную тропу. За пару суток марш-броска доберёмся до моря. Риск был огромен. Любое непредвиденное обстоятельство — внезапная инспекция, бессонница одного из охранников, или же просто решение Мехмеда продать нас какому-нибудь заезжему купцу, получив соблазнительное предложение, от которого не сможет отказаться — могло разрушить всё.

Оставалось одно слабое звено, способное почуять неладное быстрее всех. Юсуф. Его выздоровление значило возвращение к назойливому контролю. Как нейтрализовать его в решающую ночь, не поднимая шума? Эта задача пока оставалась открытой, зудящей занозой в мозге.

Я лёг на циновку, чувствуя холод, идущий от земляного пола. Пальцы машинально скользнули под рубаху, нащупывая гладкую поверхность амулета Беллы. Этот кусочек прошлого возвращал меня к реальности. К тому, ради чего стоило рвать жилы и рисковать.

— Скоро, родная, — едва слышно прошептал я в темноту анатолийской ночи. — Ещё чуть-чуть. Я возвращаюсь.

* * *

Десять дней до намеченного броска слились в один непрерывный, пульсирующий ком контролируемого безумия. Я гнал гончарный круг так, словно от