Ясырь 2 - Ник Тарасов

бойка нашего импровизированного молотка, туго перетягивая слои крест-накрест. Обычный контакт металла по металлу выдаст такой заливистый перезвон, что у охранников в караулке заложит уши, и тогда весь наш тщательно выстроенный план рассыплется в пыль.

Кожаный демпфер обязан сыграть роль глушителя, поглотив самую звонкую часть акустического удара. Это была исключительно теория, основанная на голом прагматизме и надежде. На практике никто не знает, насколько громко запоёт османское железо под ударом дури. Я затянул последний узел, проверяя натяжку ремня большим пальцем. Пальцы саднило от въевшейся глины, но хватка оставалась железной.

— Держи крепче, посадский, — прошептал я едва слышно, проверяя баланс инструмента в руке. — Если эта рваная тряпка слетит при замахе, нас с тобой освежуют прямо на этом самом верстаке еще до рассвета. Готовь ногу.

Лукьян лишь прерывисто выдохнул, стараясь не смотреть на молоток. Он на четвереньках подобрался вплотную к центральному очагу, где пылала кирпичная печь. Толмач молча вытянул левую ногу, аккуратно уместив грязную, покрытую старыми мозолями ступню на плоский гранитный камень. Этот кусок мы обычно использовали как подставку для замешивания сырья.

Оранжевый, пульсирующий свет пламени хищно заплясал на поверхности железного кольца. Лодыжка Лукьяна под оковом превратилась в сплошной натертый рубец. На внешней стороне обода выпирал тот самый заклепочный штифт — мелкий ржавый цилиндрик, торчащий из ушка едва ли на толщину моего мизинца. Именно эта крошечная, неприметная деталь служила единственной преградой между нами и тропой к морю. Железо выглядело монолитным, старым и крайне недружелюбным.

Я придвинулся вплотную, оценивая плотность прилегания кольца к камню. Вонючий, раскаленный воздух сушил открытую кожу, заставляя щуриться.

— Не смей дергаться, — предупредил я его холодным, ровным тоном, стирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Качнешь сейчас стопой — зубило соскользнет прямо тебе в сухожилие. Ты меня понял?

Я медленно опустился на корточки, чувствуя, как глухо хрустят перегруженные работой суставы. В левой руке тупое зубило легло в ладонь с привычной, обнадеживающей тяжестью. Я осторожно приставил острие точно к самому основанию ржавого штифта, примеряясь к замаху.

Угол атаки решал исход всего предприятия. Требовалось войти сталью строго параллельно плоскости запорного кольца. Малейший перекос, лишний миллиметр крена вверх или вниз — и сокрушительный удар уйдет вскользь. В таком случае ржавый стручок намертво впрессуется глубоко в закрытый паз. Выковырять его оттуда без полноценного кузнечного горна и щипцов станет абсолютно невыполнимой задачей. Я прищурился, до миллиметра выверяя наклон холодного железа.

— Чуть правее пятку сдвинь, Лукьян. Миллиметра на два, не больше, — скомандовал я сквозь зубы, не отрывая взгляда от цели. Толмач послушно, едва заметным движением довернул стопу. Острие зубила плотно впилось в рыжую корку ржавчины.

В этот самый момент печь взорвалась оглушительным, дребезжащим резонансом. Внутри кирпичного раскаленного чрева с пугающим треском лопнуло толстое, пересохшее дубовое полено. Из узкого зева каменного дымохода вырвался густой столб шипящих искр, осыпаясь на утрамбованный земляной пол мелким, жгучим дождем.

Звук получился роскошным. Это был мощный, плотный акустический камуфляж, способный скрыть любой металлический звон. Я жадно вслушивался в сумасшедший ритм бушующего пламени, анализируя его нестабильное дыхание. Огонь гудел, обманчиво затихал на крошечные доли секунды, накапливая жар, а затем снова стрелял лопающейся на куски древесиной, сотрясая ближайшие стены навеса.

Следующий такой акустический разрыв обязан стать моим зеленым светом. Я замер, превратившись в натянутую до звона струну, отгораживаясь от внешнего мира и выжидая, когда пекло снова рванёт во всю мощь.

Рука с обмотанным сыромятной кожей молотком плавно пошла вверх. Время резко сбросило свой привычный бег, моментально загустев и превратившись в вязкую, прозрачную смолу. Я перестал дышать, блокируя кислород в легких. Весь вес, вся подавленная ярость и накопленная в плечевом поясе энергия стянулись в единый стальной жгут правого предплечья.

Мои мышцы мгновенно окаменели, фиксируя траекторию. Пульс застучал прямо в виски тугим, отсчитывающим ритм молотом, приближая секунды точки невозврата. В ушах стоял отчетливый шум собственной крови, гармонично сливающийся с рокотом кирпичной топки. Зрачки расширились, жадно выхватывая из царящего полумрака крошечный, изъеденный коррозией срез стального штифта.

Либо мы сейчас пробьем эту турецкую дрянь, либо так и будем продолжать гнуть спины на «хозяина» за миску похлёбки. Я чуть довернул запястье, окончательно фиксируя зубило. Сердце сделало колоссальный, гулкий рывок в грудной клетке.

Я перевел короткий, мимолетный взгляд на своего напарника. Лукьян намертво закрыл глаза, спрятав свои страхи. Его перепачканные сажей и грязью пальцы с фанатичной силой вцепились в неровные, шероховатые края гранитного валуна, словно он пытался отколоть от него кусок голыми руками.

Челюсти толмача сжались с такой первобытной, животной мощью, что кожа на его скулах моментально побелела пятнами, натянувшись тонким пергаментом. Он напрягся всем корпусом, не издавая ни единого звука из пересохшей гортани. Лукьян даже не попытался рефлекторно отдернуть ногу под воздействием базового инстинкта самосохранения. Его абсолютно монолитная поза говорила гораздо громче любых отчаянных воплей.

Этот молчаливый, пропитанный отчаянием жест буквально бил мне в лицо одним-единственным, яростным приказом. Бей. Печь глухо, угрожающе крякнула, готовясь выплюнуть очередной сноп обжигающих искр. Я дождался громкого треска и обрушил молот вниз с силой Тора…

* * *

Секунды растянулись в тягучую вечность. Я сидел на корточках, превратившись в сжатую пружину, и почти физически ощущал, как нарастает гул внутри чрева нашей печи. Жар пробивался сквозь подошвы, вибрация от гудящего пламени отдавалась мелкой дрожью в коленях. Впившись взглядом в искрящийся зев дымохода, я ждал того самого звука.

И вот оно. Толстое дубовое полено, пересушенное и полное внутренних пустот, наконец не выдержало температурного ада. Дерево лопнуло с оглушительным, пушечным хлопком.

В ту же долю секунды моя правая рука снова сорвалась вниз. Боёк молотка, туго обмотанный сыромятной кожей, вмазался в тыльную часть зубила. Удар получился коротким, безжалостным, в нём была сконцентрирована вся моя злость на это рабское существование.

Лязг металла о металл попытался вырваться наружу, но утробный рёв раскочегаренной топки сожрал его львиную долю. И всё же полностью заглушить физику не удалось. Тонкая, пронзительно-высокая нота, похожая на звон лопнувшей гитарной струны, прошила ночной воздух.

Я мгновенно окаменел, перестав дышать. Молоток завис в миллиметре от зубила. Но печь, словно почуяв неладное, тут же выдала новую порцию ревущего гула, стирая остатки предательского приглушённого эха.

Я скосил глаза на оковы Лукьяна. Штифт не вылетел. Из-под лезвия зубила выкрошилась рыжая корка ржавчины, сам цилиндрик сдвинулся на два-три жалких миллиметра, но массивное ушко железного кольца продолжало намертво держать ногу моего подмастерья в заложниках. Между лопатками пробежал холодок, мгновенно растворившийся в горячем воздухе мастерской. Молча, стараясь