Ясырь 2 - Ник Тарасов

Перед самым сном я молча подполз к Лукьяну и тщательно ощупал крепление проволоки на его кольцах. Оба замка держались крепко, стяжка не разболталась. Толмач лежал неподвижно.

Я откинулся назад, сел, прислонившись затылком к прохладному шероховатому камню опорного столба, и закрыл глаза. На внутренней стороне век моментально вспыхнули лица. Белла с ее пленяющими глазами и непокорным нравом. Бугай — мрачный и надежный, как гранитный утес. Суровый Остап с его вечной подозрительностью. Захар, ставший настоящей машиной для убийств. Они все ждали меня там, за многими сотнями верст холодных степей и диких гор.

Тишину разорвал сдавленный шепот с соседней циновки.

— А если не выйдет, есаул? — Лукьян задал вопрос, который мучил его все эти дни.

Я не стал открывать глаз.

— Тогда мы поступим как Джон Абруцци… — задумчиво промычал я.

— Чего? — удивлённо спросил мой сосед.

— Эмм… Тогда мы не вернемся ни на эти террасы, ни в кандалы, Лукьян, — ответил я ровным, лишенным эмоций голосом. — Потому что я скорее прыгну с обрыва в ущелье, чем дам этим скотам снова привязать себя к позорному столбу. Но до этого не дойдет. Слышишь меня? Не дойдет. Завтра мы уходим.

Толмач промолчал. Я не стал развивать тему, но через несколько минут услышал, как он с тихим шорохом повернулся на бок. Его дыхание постепенно выровнялось. Это не был спокойный, здоровый сон. Это был тот самый вымученный, хрупкий покой человека, который окончательно принял смертельное решение и отдал себя на суд злого рока.

Я позволил своему разуму погрузиться в темноту. Последняя, кристально ясная мысль мелькнула перед тем, как забытье проглотило сознание: «Завтра я либо свободен, либо мертв. Третьего варианта нет и никогда не было».

* * *

Рассвет пятницы начал просачиваться сквозь щели нашего дырявого навеса тусклым, сизым молоком. Окружающие горы еще полностью прятались за густой пеленой тумана, оседающего на всем влажным, промозглым налетом. Воздух казался почти осязаемым — холодным, колючим, пропитанным запахом сырой золы и мокрой глины. Я ощущал каждой микроскопической порой своей задубевшей кожи, как мелкая утренняя роса оседает на голых предплечьях. Медленно, контролируя каждый сустав, я оторвал спину от циновки. Ни единая сухая соломинка подо мной не посмела хрустнуть.

Лукьян, как оказалось, тоже не спал. Его впалые глаза лихорадочно поблескивали в полумраке мастерской, напоминая взгляд дикого облезлого кота, затаившегося в кустах перед решающим прыжком. Толмач лежал абсолютно неподвижно, распластавшись на спине, и судорожно вцепился грязными пальцами в жесткий край своего дырявого одеяла. Он ждал. Ждал того самого знака, ради которого мы гнули спины и стирали руки в кровь последние месяцы.

Я перехватил его сфокусированный взгляд и предельно скупо, но твердо кивнул.

— Пора потихоньку и честь знать, посадский, — одними губами, почти беззвучно произнес я, подавляя внезапный приступ адреналинового мандража, рвущегося из грудной клетки куда-то к горлу.

Снаружи, со стороны главных деревянных ворот усадьбы, донеслось знакомое, ленивое бряцанье конской упряжи и недовольное фырканье. Юсуф. Этот ублюдок, как всегда по расписанию, седлал своего длинноухого мула для планового спуска в нижнюю деревню. Я бесшумно скользнул к краю навеса, прижался плечом к опорному столбу и приник глазом к узкой щели в лозяном плетении. Надсмотрщик раздраженно дернул подпругу, закинул пузатый кожаный мешок через луку седла и ловко взгромоздился на спину животного. Он даже не соизволил повернуть голову в сторону наших гончарных кругов, уверенный в собственной абсолютной власти над происходящим. Цокот копыт по каменистой тропе начал медленно отдаляться, растаскивая за собой остатки моего беспокойства, пока окончательно не растворился в нарастающем монотонном гудении утренних насекомых.

— Ушел, — выдохнул я.

Это короткое слово прозвучало под сырой крышей громче любого пушечного выстрела, сработав как спусковой крючок. Мое тело мгновенно перешло в автономный боевой режим, заученный до автоматизма. Я метнулся к куче сухой глиняной крошки, запустил руки по самый локоть в пыльную массу и извлек на поверхность наш продуктовый мешок. Следом, из-под деревянного настила, я выхватил плоский нож для резки сырья — тонкую, заточенную полосу стали с примотанной тряпкой вместо рукояти. Единственный аргумент, который мы могли сейчас противопоставить чужим клинкам. Нож привычно скользнул за широкий пояс моих холщовых штанов, прижавшись холодным лезвием к пояснице.

Свои листы с «художеством топографического толка» я тоже прихватил, сложив их и убрав в карман штанов.

Глава 9

Тем временем Лукьян рывком сел на своей лежанке. Его трясущиеся кисти метнулись к лодыжкам. Толмач с остервенением рванул замаскированные грязью проволочные стяжки. Ложные замки поддались. Турецкие кандалы с тупым, жестяным стуком грохнулись прямо на циновку, освободив истертую, покрытую лиловыми рубцами плоть. Мужик на секунду замер, уставившись на сброшенное железо с таким первобытным ужасом и ненавистью, словно это были живые ядовитые змеи, готовые снова впиться ему в ноги. А затем он принялся торопливо, яростно загребать оковы обрывками старого тряпья, пряча их с глаз долой. Нужно было выиграть максимум времени до того, как кто-то из охраны сунет нос под навес и обнаружит пустые браслеты.

Я тут же подскочил к верстакам, формируя правдоподобные декорации внезапно отлучившегося мастера. Шлепнул на центр гранитного маховика недотянутый пузатый кувшин, щедро плеснул на него воды из ковша. Рядом живописно бросил мокрую губку и оставил миску с мутной жижей. Со стороны наша мастерская выглядела абсолютно живой, рабочей, покинутой буквально на жалкую минуту ради естественной нужды в ближайших кустах. Идеальная дымовая завеса для ленивых османских глаз.

— Ходу, — скомандовал я, подталкивая Лукьяна в спину.

Мы протиснулись сквозь заранее примеченную брешь между лозяной стенкой навеса и грубой каменной кладкой соседней хозяйственной постройки. Я шел первым, прокладывая курс. Лукьян семенил следом, шаг в шаг, судорожно прижимая к впалой груди плотный сверток с запасными обертками для нашей керамической валюты.

Склон, ведущий вниз к ручью, порос колючим дёрном и низкорослым кустарником. Я задал быстрый, но строгий ритм. Бежать было нельзя. Бегущий трусцой раб — это красная тряпка для любого, кто случайно бросит взгляд с балкона хозяйского дома. Я шагал широко, размашисто, уверенно продавливая подошвами податливый грунт, всем своим видом транслируя целенаправленную рабочую упертость. Иду копать глину. Иду за песком. Иду, потому что так приказали. Никакой паники, только суровая производственная необходимость.

Поравнявшись с ручьём, мы резко свернули с протоптанной тропинки. Я нырнул в густые, спутанные заросли у самой кромки воды, безжалостно раздвигая предплечьями колючие ветви ежевики, норовившие вцепиться в лицо. Мои пальцы безошибочно нащупали замшелый плоский валун. Я отвалил его в сторону, вскрывая наш тайный резерв.