Ясырь 2 - Ник Тарасов

Внезапно сзади раздался четкий, пронзительно-звонкий щелчок. Дзынь. Тонкая ткань зацепилась за узловатый корень, и глазурованные бока плошек встретились друг с другом внутри мешка. Звук ударил по моим натянутым нервам хлестким ударом.

Мы оба оцепенели. Я лежал лицом в прелой листве, чувствуя, как холодный пот стекает по позвоночнику. Прошла целая минута. Потом вторая. Воздух сгустился, давя на барабанные перепонки. Но, кажется, ветер в этот момент милосердно зашумел в верхушках каштанов, снося акустическую волну в сторону лощины. Сверху не последовало гортанного окрика или щелчка взводимого курка.

Пронесло.

Оказавшись на дне оврага, мы попали в иной мир. Воздух здесь стоял вязкий, спертый, пропитанный густым запахом гниющей зелени и влажного мха. Дышать им было неприятно, словно втягиваешь в легкие болотную жижу.

Те самые папоротники образовали сплошную зеленую стену. Я шел первым, действуя как ледокол. Мои ладони бесконечно бережно раздвигали мясистые стебли. Я не рубил их, не ломал, а аккуратно отводил в стороны, пропуская свое тело, и позволял листьям мягко сомкнуться за спиной Лукьяна.

Надломленный стебель начнет сохнуть, изменит цвет и оставит четкий, читаемый след для любого мало-мальски толкового следопыта. Нам это не нужно. Мы растворялись в зелени, как духи леса.

Наш обход занял добрых минут тридцать. Десятки минут ползания на полусогнутых ногах, стирания коленей о невидимые камни и постоянных остановок. Мы описали дугу метров в двести, обтекая позицию дозорного далеко внизу.

Периодически я распластывался на земле и прижимался ухом к плотному, влажному грунту. Этому приему меня научил еще старик Никифор перед боями в остроге. Земля — отличный резонатор. Если бы турок вскочил и направился в нашу сторону, я бы уловил ритмичную вибрацию его тяжелых шагов. Но турецкие сапоги молчали.

Подъем по противоположному склону, чтобы выйти обратно на тропу, выжал из меня последние жалкие крохи энергии. Склон здесь был почти вертикальным. Я карабкался, цепляясь ободранными в кровь пальцами за торчащие из глиняного месива корни.

Мои мышцы жгло внутренним, кислотным огнем. Сухожилия на предплечьях вздулись напряженными узлами. Я тащил на себе вес мешка и собственное тело, сквозь стиснутые до боли зубы издавая нечленораздельный рык. Нога находила микроскопический выступ, принимала нагрузку, и я делал очередной рывок вверх.

Лукьян застрял на самом последнем уступе. Его стертые ладони беспомощно скользили по мокрой глине, а ноги не могли нащупать опору. Он начал медленно сползать обратно в овраг.

Я перевалился через край откоса, лег на живот и свесился вниз. Моя правая рука вцепилась в грубый ворот его рубахи. Я рванул на себя с такой первобытной силой, что дешевая ткань с треском лопнула по шву. Толмач крякнул и мешком перекатился через бровку прямо на спасительный камень тропы.

Мы остались лежать, распластавшись на шершавой породе, ловя ртами холодный горный воздух. Сердце колотилось так, словно я только что закончил марафонскую дистанцию. Пот заливал глаза, разъедая их солью.

Спустя минуту я осторожно приподнял голову и посмотрел вниз по склону. Далеко позади, у своего мшистого валуна, продолжал сидеть осман. Он даже не сдвинулся с места, лениво почесывая своего фыркающего мула за обвисшим ухом. Мы прошли. Призраками скользнули мимо его дула.

— Подъем, Лукьян, — прохрипел я, с трудом отрывая лопатки от камня. Голос мой звучал сухо и скрипуче. — Хватит землю целовать. Я думаю, нам до перевала остался примерно час хода. Судя по карте.

Толмач посмотрел на меня затуманенным взглядом с лёгким намёком на улыбку.

— Рано радоваться, посадский, — добавил я жестко, аккуратно закидывая мешок на плечо. — Как перевалим этот хребет, вот тогда сможем выдохнуть. Пока они чухнутся, пока организуют погоню — у нас будет запас времени. Свой след для собак мы обрубили еще в ручье, так что им придется побегать по склонам, соображая, куда мы делись.

Последний участок пути мы одолели в состоянии контролируемого аффекта. Страх, подгоняемый близостью спасения, гнал нас наверх.

Мои ноги механически чеканили шаг, находя опору даже там, где ее быть не должно. Лёгкие со свистом втягивали разреженный горный кислород. Плотный лес позади начал стремительно редеть, деревья становились ниже и корявее.

Впереди, рассекая бездонное, кристально чистое небо, показалась зубчатая, каменистая линия гребня.

Мы выскочили на узкую седловину между двумя острыми скальными зубцами. Резкий порыв холодного, свободного ветра тут же ударил мне в лицо, трепля грязную ткань рубахи.

Я ухватился за ледяной каменный выступ и выпрямил спину. Впереди, за линией хребта, раскинулся совершенно иной мир. Длинный, кажущийся бесконечным склон уходил вниз, утопая в массиве темного, густого леса. Где-то там, за этой зеленью, лежало побережье.

Лукьян дотащился до седловины спустя тридцать секунд. Он даже не пытался встать на ноги. Толмач рухнул на четвереньки, его сухое тело скрутило жестоким спазмом, и он выблевал содержимое своего пустого желудка прямо на серые камни.

Стресс и колоссальная физическая перегрузка взяли свою цену. Я не торопил его. Молча снял с пояса кожаный бурдюк, вытащил деревянную пробку и подождал, пока спазмы отпустят несчастного. Затем протянул ему емкость.

Лукьян жадно схватил бурдюк. Он запрокинул голову, высоко поднял кожу и начал лить воду прямо в пересохшую глотку, стараясь не касаться общего горлышка побелевшими губами. Вода смывала кислый привкус рвоты и пыль.

Он отложил пустую емкость и вытер рот разорванным рукавом. Когда он поднял на меня лицо, я увидел метаморфозу. В его зрачках не осталось ни капли рабской покорности или иссушающего страха. Там пылало дикое, неистовое ликование зверя, который наконец-то разорвал стальные клещи капкана.

Его потрескавшиеся губы скривились, и из горла вырвался хриплый, скрипучий, лающий смешок.

Я отвернулся от него и бросил последний, короткий взгляд назад, через плечо. Долина Дикмен, с ее аккуратными террасами и белыми домами, окончательно потонула за горным барьером. Усадьба Мехмеда, злобный профиль Юсуфа и скрипучие гончарные круги перестали существовать. Этот этап выжжен дотла.

Я позволил себе скупую, злую усмешку. Мои пальцы машинально скользнули к груди, нащупывая амулет Беллы под тканью.

— Мы перевалили, посадский, — бросил я негромко в завывающий ветер. — Теперь только вниз. К морю. Обратной дороги нет.

* * *

Спуск по северному, судя по сырости и тени, склону хребта оказался той ещё проверкой на прочность моих многострадальных коленей. Если подъём выжимал из лёгких последние капли кислорода, то теперь каждый шаг отдавался тупым, вибрирующим ударом в суставах. Тропа здесь была ощутимо шире, набитая за десятилетия копытами мулов и мозолистыми ступнями пастухов, но это не делало её безопасной. Она извивалась серпантином, карабкаясь по крутым каменным ступеням, где одно неосторожное