Ясырь 2 - Ник Тарасов

Я не спешил ошарашенно. Бежать, имея за спиной добрый десяток килограммов хрупкой глазурованной валюты, было бы верхом идиотизма. Мы двигались ровным, размеренным шагом. В руках у меня материализовался длинный, суховатый сук — я подобрал его на гребне и превратил в подобие посоха. Эта палка стала моей третьей точкой опоры, позволяя прощупывать шаткие камни и переносить часть веса при прыжках через расщелины. Контроль. Полный, тотальный контроль над каждой точкой соприкосновения подошвы с грунтом. Только так можно выжить в этих горах.

Лукьян, который на перевале выглядел как покойник, внезапно обрёл второе дыхание. Видимо, чистый воздух свободы подействовал на него лучше любого нашатыря. Спуск нагружал совсем другие группы мышц — бёдра и икры горели, но для его худощавого, жилистого тела это оказалось проще, чем штурмовать вертикальные стены. Посадский шагал за мной след в след, словно привязанный невидимой нитью. Он обеими руками прижимал мешок к груди, баюкая наши кувшины как самое дорогое сокровище на свете. В его глазах больше не было той мутной пелены отчаяния, только сосредоточенность человека, который впервые за долгое время видит цель.

Лес на этой стороне хребта разительно отличался от тех зарослей, из которых мы только что вырвались. Здесь было гуще, темнее и как-то… мокрее. Могучие стволы деревьев, чьи названия я вряд ли бы вспомнил даже под пыткой, были плотно обвиты густым, тёмно-зелёным плющом. На камнях, валяющихся вдоль тропы, лежали толстые, пружинистые подушки изумрудного мха, глушащие каждый наш шаг. Воздух пропитался ароматами сырой коры, прелой листвы и грибного перегноя. Солнечный свет сюда почти не дотягивался, запутываясь в плотных кронах, отчего чувство времени начало медленно размываться, утекая сквозь пальцы. Я ориентировался только по направлению длинных, вытянутых теней и по нарастающему журчанию ручья, который мы успели пересечь уже дважды, шлёпая по ледяной воде.

К середине дня мы спустились достаточно низко, чтобы вековая чаща начала сдаваться, уступая место небольшим полянам, залитым тусклым, рассеянным светом. Удача улыбнулась нам в виде родника, бьющего прямо из-под огромного замшелого валуна. Вода была пронзительно холодной, она мгновенно сводила зубы и заставляла виски пульсировать от ледяного укола, но мы пили жадно, припадая к струе как к источнику жизни. Я наполнил бурдюк до самого горлышка, плотно забив пробку. Достал из мешка одну из припасенных лепёшек. Хлеб подсох и стал жёстким, как подошва сапога, но мы жевали его медленно, смакуя каждую крошку и экономя запасы.

— Слушай, Семён… — Лукьян оторвался от массажа своих припухших, покрасневших коленей и посмотрел на меня с какой-то детской надеждой. — Как думаешь, сколько нам ещё до большой воды топать?

Я привалился спиной к камню, продолжая методично жевать сухую корку и одновременно сканируя ушами окружающий лес. Каждый шорох, каждый треск ветки под лапой какого-то невидимого зверя или птичий щебет вплетались в мою внутреннюю карту угроз.

— Если Никос не придумывал, то к ночи должны спуститься к предгорьям, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, без тени сомнения. — А оттуда до берега — ещё полдня бодрого марша. Но спать мы не будем, Лукьян. Пойдём всю ночь. Нам нужно максимально разорвать дистанцию.

Именно сейчас, когда солнце перевалило за воображаемый зенит, я кожей почувствовал, как в усадьбе Мехмеда закрутились шестеренки неизбежного, основываясь на привычных моделях поведения там. Я буквально видел эту сцену перед глазами, словно смотрел кино на ускоренной перемотке.

'Обед закончился. Кто-то из стражников, сыто отдуваясь и вытирая жирные пальцы о штаны, лениво поплёлся в сторону нашей гончарной мастерской. Возможно. Представляя наиболее неблагоприятный сценарий для нас, чтобы не расслабляться. Скорее всего, это был кто-то из тех ленивых парней, что привыкли видеть в нас бессловесную мебель. Юсуфа ведь нет, присматривать некому.

Охранник заглядывает под навес, ожидая услышать привычный скрип гранитного круга или увидеть спину Лукьяна, согнутую над корытом. Но под крышей царит тишина. Лишь жирная муха назойливо жужжит над недоделанным кувшином, который я оставил на маховике. Миска с мутной водой, обрезки глины на полу — мой натюрморт «отошедшего мастера» всё ещё работает, создавая иллюзию присутствия. Турку не сразу приходит в голову мысль о побеге — мы ведь были такими покорными, такими полезными. Он просто садится в тень, привалившись к столбу, и ждёт, лениво ковыряя в зубах щепкой. Минуты капают, как кровь из глубокой раны.

Потом он, вероятно, зовёт второго. Начинаются неспешные поиски. Они заглядывают в конюшню, в хлев, и даже на виноградник, лениво переругиваясь между собой. Обходят ручей вдоль и поперёк, то место, где бы обычно бываем для работы. Тревога ещё не проснулась, она лишь ворочается где-то на задворках их сознания холодным сквозняком. Но всё же Лукьяна нет в корыте уже слишком долго, а берег ручья пуст. Первый настоящий холодок страха за собственную шкуру ползёт по их спинам. Они начинают суетиться, движения становятся резкими. Один из них, понимая, что дело пахнет жареным, срывается на рысь и бежит к хозяйскому дому.

Мехмед в это время, скорее всего, сидит за своими любимыми расчётами, прикидывая барыши от следующей партии глазурованных мисок и вина. Доклад охранника обрушивается на него как ушат ледяной воды. Я представил, как его лицо, ещё секунду назад спокойно-довольное, мгновенно превращается в маску ледяной, первобытной ярости. Он не кричит сразу. Нет, такие люди сначала замирают. А потом следует взрыв. Хозяин сносит со стола чернильницу, она с сочным стуком бьётся об стену, разлетаясь мириадами брызг по белёной штукатурке. Короткие, хлёсткие команды режут воздух. В считанные мгновения во дворе начинается контролируемый хаос: охранники вылетают из караулки, проверяя оружие, кто-то в спешке седлает мулов, а вольеры оглашаются хриплым лаем сторожевых псов.

Лично вижу, как Мехмед залетает под наш навес. Он не смотрит на посуду. Он ищет, бросается к куче тряпья в углу и вышвыривает оттуда кандалы Лукьяна. Железо звякает о землю, выставляя напоказ отсутствие штифтов. Мехмед опускается на колени, пальцы его дрожат, когда он касается свежих следов от зубила на металле. Его глаза сужаются до микроскопических щёлок. Он понимает всё. Всю глубину нашего «смирения».

В моем воображении Мехмед даже вскидывает руки к небу, готовый взреветь от досады, как какой-нибудь злодей из старого стереотипного боевика девяностых: «Ну почему-у-у⁈». Я невольно хмыкнул, осознав, что слишком увлёкся режиссурой в собственной голове. Реальность была куда прозаичнее и опаснее. Мехмед — прагматик. Он быстро сообразит, что Семён не раз уходил к ручью и выше по склону,