Ясырь 2 - Ник Тарасов

Около полудня я замер как вкопанный. Ветер, до этого лениво гулявший по холмам, резко сменил направление. И вместе с ним пришел он. Запах.

Он был ни на что не похож: резкий, соленый, йодистый, с густым привкусом гниющих водорослей и бесконечного простора. Этот запах пробился сквозь аромат нагретого чабреца и пыли, ударив по рецепторам мощнее любого нашатыря. Лукьян, шедший следом, тоже остановился. Он смешно задвигал ноздрями, втягивая воздух, и медленно повернулся ко мне. На его осунувшемся, грязном лице медленно проступало выражение такого потрясенного недоверия, будто он увидел воскрешение из мертвых.

— Чуешь? — спросил я, и почувствовал, как мой собственный голос даёт петуха.

В груди что-то мелко задрожало, и я понял, что это та самая надежда, которую я так долго заталкивал поглубже, боясь спугнуть удачу. Надежда — опасная штука, она делает тебя уязвимым, но сейчас она рвалась наружу диким, торжествующим зверем.

— Это море, Лукьян. Слышишь? Мы почти дошли, мужик. Мы доползли!

Мы рванули на последний пологий холм, забыв про усталость и ноющие суставы. Пальцы впивались в сухую землю, ногти забивались пылью, ноги скользили по жёсткой, выжженной траве, но мы лезли вверх, цепляясь за каждый клочок почвы. И когда мы достигли гребня, мир перед нами просто взорвался.

Внизу, за широкой полосой слепящего жёлтого песка и нагромождением прибрежных валунов, лежало Чёрное море. Оно было сине-серым, бесконечным и пугающе прекрасным под полуденным солнцем. Мелкая рябь на воде искрилась так ярко, что резало глаза, будто тысячи крошечных зеркал били в лицо отражённым светом, а линия горизонта была настолько чёткой, что казалось, её можно потрогать рукой. Море дышало — тяжело, ровно, как живое существо, — и этот глухой, утробный шум докатывался до нас сквозь жар и тишину. Оно сливалось с небом в какой-то невозможной, запредельной гармонии, где не было ни границы, ни различия — только свет, простор и свобода.

Я стоял, глядя на эту гигантскую простыню воды, и чувствовал, как в горле встаёт ком такой плотности, что стало физически больно дышать. В груди что-то дрогнуло, словно после долгого плена мне вдруг приоткрыли дверь наружу — и я не сразу поверил, что она действительно открыта.

— Там — Дон, — прошептал я, указывая рукой на север, в ту манящую пустоту за горизонтом. — Там наш острог, Лукьян. Там Бугай ворчит, Остап саблю точит, Ермак строгает узоры из дерева, а Белла… Белла ждёт. Слышишь? Мы не просто выжили, брат. Мы возвращаемся.

Лукьян просто опустился на колени рядом. Он не плакал, у него не было на это сил, он, словно в первый раз, смотрел на воду широко открытыми глазами, в которых отражалось всё синее величие Понта Эвксинского.

— Господи… — выдохнул он. — Оно же… оно же огромное, Семён. Как мы его…

— Пересечём, — твердо отрезал я, перехватывая мешок. — Пересечем, чего бы нам это ни стоило. Нам осталось только договориться с этим берегом. Но сначала — Синоп.

Мы спустились к самой кромке прибоя, сняли «обутки», тряпки. Босые ноги утопали в мокром, податливом песке, а набегающие волны ласково лизали лодыжки, смывая горную пыль и запекшуюся кровь. Это прикосновение моря — первое за бесконечные месяцы рабства — отозвалось во всем теле странной, почти невесомой легкостью. Я шел вдоль воды, чувствуя себя так, будто с моих плеч сняли пудовую плиту. Море не просто шумело — оно пело, и в этом пении мне слышался зов родных степей.

Шли мы туда, где береговая линия выгибалась, образуя естественную гавань. Через несколько часов утомительной ходьбы по песку, когда тени начали заметно удлиняться, впереди проступили очертания города. Синоп лежал на своем полуострове, вытянувшись в море, как огромный спящий дракон. Я видел несколько тонких игл минаретов, массивные стены цитадели и, самое главное, настоящий лес мачт в гавани. Там кипела жизнь, там пахло специями, смолой и деньгами.

Я остановился за грядой высоких прибрежных скал, которые надёжно скрывали нас от взглядов со стороны городских стен. Присел на обкатанный волнами валун и жестом подозвал Лукьяна.

— Слушай внимательно, посадский, — я заговорил тихо, чеканя слова. — В ворота мы не лезем. Мы сейчас — два грязных оборванца с рожами лесных разбойников. Стража на входе нас не просто остановит, она нас в первые же цепи закует и отправит обратно к Мехмеду за вознаграждение. Нам нужна проезжая грамота, а её у нас нет.

Лукьян кивнул, прерывисто сглатывая. Его лицо в лучах заходящего солнца казалось серым от усталости, но взгляд был острым.

— Нам нужны греки, — продолжил я, разворачивая мешок. — Рыбаки, мелкие торговцы, контрабандисты. Те, кто живет морем и плевать хотел на указы султана, если пахнет выгодой. За горсть наших глазурованных горшков любой из них мать родную в Египет отвезет, а уж двух отчаявшихся казаков через море переправить — дело житейское. Ну или… в крайнем случае, какой-нибудь турецкий торгаш попроще, который звёзд с неба не хватает.

Я бережно достал из мешков кувшины, четыре штуки, и плошки, семь штук, за вычетом одной разбитой. Протер их подолом грязной рубахи, и глянцевая поверхность тут же отозвалась, ловя закатный свет. Керамика переливалась глубокими темно-красными и бурыми оттенками, словно запекшаяся кровь на солнце. Это была наша лучшая работа, венец наших мучений под навесом Мехмеда. Каждая трещинка, каждый изгиб были выстраданы.

— Вот он, наш пропуск в будущее, — я провел пальцем по гладкой кромке горшка. — Это не просто посуда. Это билет домой.

Я спрятал сокровища обратно, стараясь, чтобы они не звякнули. Сел на камень, лицом к бескрайней воде, и просто позволил себе закрыть глаза. Ветер трепал мою рубаху, соленые брызги оседали на губах горьковатым налетом, а в ушах стоял мерный рокот прибоя. В этот момент всё прошлое — и двадцать первый век с его офисами и суетой, и галера, и гончарня — казалось лишь длинным, затянувшимся сном. Реальным было только море и Дон, ждущий там, за горизонтом.

— Я возвращаюсь, — прошептал я в пустоту, чувствуя, как по лицу расплывается злая, торжествующая улыбка. — Слышите вы, там, на том берегу? Я иду домой. Домой, домой… пора домой. Как говорил старина Юра Хой, из этой дыры пора валить. И мы свалим. Обязательно свалим.

* * *

Мы лежали в расщелине между двумя огромными, обточенными морем валунами, словно пара выброшенных на берег медуз. Солёная водяная пыль осела на губах горькой коркой, а в ушах монотонно бухал прибой, перемалывая гальку. Отсюда, с нашего насеста,