Ясырь 2 - Ник Тарасов

абсолютная тьма. Такая плотная, что я не мог разглядеть даже очертания собственных рук. Единственным, что подтверждало присутствие напарника, был его силуэт — смутное, едва различимое пятно в полуметре от меня.

Прошел, наверное, час, прежде чем на палубе началось движение. Я слышал топот босых ног матросов, скрип снастей, которые выбирали с натужным кряхтением, и наконец — хлопок наполняющегося ветром паруса. Судно качнулось, потом еще раз, и я почувствовал, как мелкая прибрежная рябь сменилась длинными, пологими волнами открытого моря. Мы отчалили.

Первый день превратился в бесконечное, изматывающее ожидание. Мы лежали в своих щелях, прислушиваясь к скрипу корабельного дерева и мерному плеску воды за тонкой обшивкой. Каждый посторонний звук наверху — громкий окрик, стук упавшего ведра, скрип мачты — заставлял сердце сбиваться с ритма и замирать в груди. Паранойя не отпускала. Я то и дело представлял, как крышка люка отъезжает в сторону, и в проеме появляется ухмыляющаяся рожа портового стражника.

К моему удивлению, Лукьян переносил заточение на удивление стойко. Видимо, опыт галерной жизни, где он месяцами был прикован к банке, выработал у него иммунитет к замкнутым пространствам. Он лежал тихо, почти не шевелясь, и лишь изредка спрашивал шепотом, сколько, по-моему, прошло времени. И, слава всем богам, его не тошнило.

— Семён, — прошелестел он где-то в середине дня, когда духота в трюме стала невыносимой. — А ты уверен, что этот Хасан нас не сдаст в Кафе?

— Не уверен, — так же тихо ответил я. — Но я уверен в его жадности, посадский. Он получил товар, который стоит втрое дороже, чем риск. Если он нас сдаст, ему придется объяснять, откуда у него эта керамика. А это лишние вопросы и потеря прибыли. Такие, как он, не любят делиться. Ну или потеря свободы — в худшем для него раскладе.

К вечеру качка усилилась. Море разгулялось. Я слышал, как наверху матросы, ругаясь на чем свет стоит, перекатывают по палубе бочки, закрепляя груз. Каждый удар бочки о борт отдавался в корпусе судна глухой, вибрирующей дрожью, заставляя нас вздрагивать. Днем ведь в трюме стояла невыносимая духота, пот ручьями стекал по лицу и спине, а ночью от мокрых досок под нами начинал пробирать озноб. Этот мучительный цикл выматывал не меньше, чем горный переход.

Воду я делил с аптекарской точностью. Бурдюки были нашей жизнью. Я установил жесткий паек: четыре глотка утром, четыре вечером. Ни каплей больше. Лукьян не спорил, он понимал, что от этой дисциплины зависит, доберемся ли мы до берега живыми.

Засыпая в первую ночь под монотонный скрип корабельного дерева, под мерное дыхание спящего рядом Лукьяна, я поймал себя на странной, почти философской мысли. Этот трюм — вонючий, тесный, полный запахов овчины и масла — был последним трюмом в моей жизни. Я дал себе слово, что если переживу эти дни плавания, то больше никогда, ни при каких обстоятельствах, добровольно не спущусь в чрево ни одного корабля. Хватит с меня подвалов, трюмов и тесных нор. Я слишком долго ползал по земле и под землей. Пора было учиться ходить прямо. И дышать полной грудью. Под высоким, бескрайним небом Дикого Поля.

Глава 14

Второй день нашего добровольного погребения в чреве «Хасановой калоши» начался не с криков чаек, а со вспышки острой, ослепляющей боли в левом плече. Я словно вынырнул из липкого киселя беспамятства прямо под удар кузнечного молота. Сустав заклинило намертво — я пролежал на этом боку добрых двенадцать часов, потому что малейшая попытка перевернуться в нашей щели грозила обрушением тюков с сукном прямо нам на головы. Левая рука ощущалась как чужеродный кусок дерева, приставленный к туловищу.

Я зубами прикусил нижнюю губу, чтобы не взвыть, и начал медленно, по миллиметру, отвоевывать конечность у онемения. Сначала в пальцы ударила жгучая, покалывающая волна, будто под кожу запустили миллион взбесившихся муравьев. Кровь возвращалась с боем, прорываясь сквозь пережатые сосуды. Дыхание участилось, в висках застучало. Я осторожно прижал правую ладонь к деревянной переборке борта. Дерево под пальцами было влажным, холодным и покрытым скользким налетом плесени. Корабль жил: он стонал, скрипел и вздрагивал на каждой встречной волне, передавая мне свою лихорадочную дрожь.

Рядом заворочался Лукьян. В густой, почти осязаемой темноте трюма его движения казались возней крупного грызуна. Он бормотал что-то несвязное, дёргался в конвульсиях, издавая прерывистые, жалобные стоны. Похоже, парня снова накрыли кошмары — галера, плети или те ледяные горы, что мы оставили за спиной. В этом замкнутом пространстве его страх ощущался почти физически, как неприятный, кислый запах.

— Тс-с-с, тихо ты, посадский… — прохрипел я, нащупывая в темноте его плечо.

Я сжал его пальцами, стараясь не напугать, а просто вывести из этого вязкого забытья. Лукьян резко дернулся, захлебнулся собственным вдохом и затих, мелко дрожа. Я чувствовал через ткань его рубахи, как бешено колотится его сердце. В этом гробу на воде мы были единственной опорой друг для друга, и если один из нас окончательно съедет кукушкой, второму не вывезти.

Еда в нашем положении превратилась в некий сакральный ритуал, где каждое движение было выверено необходимостью выживания. У нас не было обеденного стола, только шершавые бока бочек и вечная тьма. Я нащупал в мешке сухари — уже жёсткие, как речной щебень. Мы не грызли их сразу, нет. Мы отламывали по крохотному кусочку, клали на язык и долго, до изнеможения, размачивали слюной, прежде чем сделать скудный, строго отмеренный глоток воды. Каждый такой глоток ощущался как драгоценный эликсир.

Достав нож, я принялся за вяленое мясо. В темноте работать лезвием — то еще удовольствие, но пальцы уже привыкли чувствовать фактуру волокон. Я пластовал кусок на тонкие, почти прозрачные ломтики. Если резать толсто — быстро кончится, если слишком тонко — не почувствуешь вкуса. Мы жевали эту соленую кожуру медленно, заставляя рецепторы выжимать из неё максимум.

— Слышишь, Лукьян? — шепнул я, протягивая ему его долю. — Это тебе не в офисе суши заказывать. Тут каждый кусок — на вес золота. Жуй до тех пор, пока мясо в пыль не превратится. Нам сейчас из этой подошвы нужно всю силу достать, до последней капли.

Лукьян молча взял ломтики. В темноте я слышал только его сосредоточенное сопение и редкий стук зубов о сухарь. Мы ели в тишине, нарушаемой только плеском воды за бортом. В такие моменты остро понимаешь ценность простых вещей. Кусочек соли, глоток теплой воды, возможность просто сидеть, не чувствуя цепей на ногах — это и есть настоящая свобода, а