Ясырь 2 - Ник Тарасов

Я не стал терять времени. Собрал в кучу самые сухие щепки и жесткую, выжженную солнцем траву. Руки тряслись, пальцы почти не слушались, превратившись в негнущиеся сучья. Я достал свой многострадальный нож и тёмный, гладкий кусок кремня, который наспех подобрал еще на берегу, когда мы вылезли из воды.

— Давай, родненький… не подведи, — бормотал я, зажимая кремень в левой руке.

Я начал высекать искру, ударяя ножом по камню. Первый удар — пусто. Второй — лишь слабая желтая вспышка, мгновенно утонувшая в темноте. Минут пятнадцать я бился над этой кучкой травы, проклиная всё на свете: и мокрый песок под ногтями, и дрожь в плечах, и этот проклятый XVII век, где даже огонь нужно добывать с боем. Лукьян сидел рядом, сжавшись в комок, и смотрел на мои руки так, будто от этой искры зависело вращение Земли.

И вдруг — получилось. Маленькая, злая светлячковая искра упала в самый центр сухой травы. Я замер, боясь дыхнуть, и начал осторожно, почти нежно поддувать. Серый дымок, тонкий, как нить, потянулся вверх, а затем вспыхнул крошечный, жалкий язычок пламени.

— Есть… — выдохнул я, чувствуя, как в груди что-то лопается от облегчения.

Огонь занялся. Сначала он был робким, лизал щепки, словно пробуя их на вкус, но вскоре превратился в настоящий, уверенный костерок. Мы сидели у него, сгорбившись и подставляя тепло, почти касаясь пламени коленями. Жар медленно, мучительно возвращал чувствительность в онемевшие конечности. Это была странная боль — пальцы начинали гореть и покалывать, кожа покрывалась гусиной рябью, но это была самая прекрасная боль в моей жизни. Кровь разгонялась, жизнь возвращалась.

Лукьян, наконец отогревшись настолько, что перестал выбивать зубами ритмы тяжелого рока, медленно повернул ко мне лицо. В неровных отсветах пламени его глаза блестели странным, лихорадочным светом. Он открыл рот, словно хотел что-то сказать, закрыл его, снова открыл, а потом… просто хрипло рассмеялся. Это был странный смех — надтреснутый, граничащий с истерикой, но в нем было столько дикого торжества, что у меня самого мурашки побежали по спине. Он смеялся, запрокинув голову к звездам, и его тощая грудь ходила ходуном.

Я посмотрел на него, на его потёртый нос, на грязные разводы на щеках, на этот нелепый огонь рядом с нами… и уголки моих собственных губ невольно поползли вверх. Я рассмеялся тоже. Беззвучно, одним горлом, потому что лёгкие всё ещё саднило после холодной воды, а горло жгло от случайно наглотанной солёной воды, но это был очищающий смех. Мы выжили. Двое рабов, которых море должно было похоронить, сидели в Крыму и грели руки у костра. Если это не повод для радости, то я тогда вообще не знаю, зачем всё это.

— Ну ты и рожа, посадский, — выдавил я сквозь смех, вытирая глаза. — Мехмед бы тебя сейчас не узнал. Решил бы, что морской чёрт на берег вылез, чтобы топтать его виноградники.

— Сам ты чёрт, Семён… — Лукьян вытер рот рукавом, продолжая улыбаться. — Мы ведь правда… правда здесь? Это не сон?

Я огляделся. Темный обрыв, шум прибоя за спиной, запах горящего плавника и соли. Нет, это была самая что ни на есть реальность. Суровая, опасная, но наша. Мы находились где-то на побережье Крыма, далеко от крупных поселений, и это было чертовски хорошо. В нашем положении чем меньше людей — тем больше шансов дожить до следующего рассвета. Беглые рабы — товар ходовой, а в Крыму желающих подзаработать на чужом горе всегда хватало.

Я сосредоточенно достал из памяти свою внутреннюю карту. Мои записи, те бесценные листы, что я так бережно хранил, превратились в кашу из мокрой целлюлозы. Уголь расплылся, превратив схемы в абстрактную мазню. Но я столько раз прокручивал маршрут перед сном, столько раз обсуждал его сам с собой, что ориентиры выжглись на подкорке.

— Так, слушай сюда, — я начал чертить прутиком на песке. — Я думаю, что Мы где-то западнее Кафы, наверное. Значит, план такой: идем на север. Нам нужно проскочить к Перекопу. Это узкое место, там всегда стража, но если обойти болотами…

Я замолчал, прикидывая цифры. От побережья через весь полуостров, потом через перешеек, а дальше — через бескрайнее Дикое Поле к Дону. Это был маршрут, от которого у любого нормального человека опустились бы руки.

— Пешком, без коней, почти без еды… — я рассуждал вслух, и мой голос становился всё более деловым. — Мы будем идти месяц. Может, полтора. Если волки не сожрут или татарские разъезды не перехватят. Дикое Поле — это тебе не парк развлечений, Лукьян. Там каждый куст может в тебя стрелой плюнуть.

Но, несмотря на все эти «радостные» перспективы, я чувствовал странный прилив сил. Впервые за много месяцев у меня под ногами была земля, которая пусть и считалась враждебной, но вела на север. К дому. К моему острогу. К людям, которые стали мне ближе, чем все коллеги из прошлой жизни. От этого осознания по всему телу разливалась горячая, какая-то звериная решимость. Я выживу. Я их доведу. И себя доведу.

— Распределяем дежурство, — я прервал поток мыслей, поднимаясь, чтобы подкинуть в огонь еще пару щепок. — Первые четыре часа караулю я. Потом бужу тебя. Огонь нужно поддерживать всю ночь, Лукьян. Если потухнет — замерзнем к чертям, и никакая злость не поможет. Мы сейчас как те кувшины в печи — главное, чтобы жар не ушел.

Лукьян кивнул. Он выглядел изможденным, но в его позе появилось что-то новое — какая-то спокойная уверенность. Перед тем как закрыть глаза и зарыться поглубже в сухую траву, он тихо, почти неразличимо произнес:

— Семён… спасибо, что не бросил. Там, на галере, на виноградниках… Когда миску разбил и турок начал колотить. На горе… Нигде не бросил.

Я ничего не ответил. Просто молча кивнул, глядя на танцующие искры. В горле почему-то снова встал ком, но я его быстро проглотил. Подкинул в огонь увесистый кусок плавника и уставился на север. Там, за горизонтом, за сотнями верст степи, стоял мой Тихоновский острог. Он казался сейчас далеким, как другая планета, почти призрачным… но я знал, что он реален. Так же реален, как пульсирующая боль в моих стертых, соленых ступнях. И я дойду. Ёпта, я обязательно дойду.

* * *

Я смотрел на Лукьяна, и в голове моей крутилась только одна фраза: «Краше в гроб кладут». Посадский сидел на земле, обхватив колени, и его била такая крупная